Оле Бинкоп
Шрифт:
Но у Оле нет никаких планов, которые бы касались Розекатрин.
Как же нет, а кто посоветовал ей вступить в Обердорфский кооператив?
— Вот я и вступила.
— Спасибо большое, очень рад, — мямлит Оле.
Розекатрин перебирает тяжелые бусы на шее.
— Как погляжу я, что ты побрился и остригся, чтобы не завшиветь, мне до того тебя жаль становится, что я готова отказать колхозу свое добро и перебраться к тебе.
Хорошо, что на дороге показывается матушка Нитнагель. Оле позарез надо
— Прощай, Розекатрин. Желаю тебе удачи во всех твоих делах.
Но не всякий час подворачиваются ему ангелы-хранители. Однажды вечером, когда он стоит на мергельном лугу возле Коровьего озера, в одной из бухточек раздается мощный плеск, и Хульда Трампель выплывает на мелководье — стокилограммовый ангел, блистающий наливными боками.
— А ну, Оле, полюбуйся! Вот это мирная продукция, верно?
Ослепленный Оле пятится назад. Хульда все так же блистает среди мелководья.
— Кинь мне по крайней мере мою рубашку, если уж ты никак не хочешь полюбоваться на то, что посылает тебе господь.
Оле кидает ей рубашку и прячется в кусты.
— Прячешься, овечий хвост! Ха-ха-ха! Даже не понимаю, как это хоть одна ухитрилась с тобой договориться!
— Заткнись! — кричит Оле из-за кустов.
— Ха-ха-ха! Сопляк! Осиновый лист в портках!
Оле удирает, словно за ним гонятся собаки. Только в сенях Дюрровой лачуги он срывает кожаную фуражку с потной головы. Навстречу ему выходит Эмма:
— А у тебя гостья. Фрау Штамм.
Фрау Штамм по-прежнему стройна, и по-прежнему в ней чувствуется порода. Прическа, как у мадонны, и мягкие руки.
— Вы меня извините…
Оле распахивает дверь своей каморки:
— Прошу.
Встревает Эмма.
— Сидите где сидели. — У Эммы сегодня уборка, и кровать Оле до сих пор не застлана.
Фрау Штамм становится неловко.
— Вы извините, это очень важно.
— Ну, выкладывайте.
Фрау Штамм надумала провести лирическое мероприятие ко дню уборки.
— Что провести?
Фрау Штамм хочет пригласить поэта из города. Это вполне в духе времени.
Эмма неласково:
— А Оле тут при чем?
— Надеюсь, он будет так любезен и подпишет приглашение как председатель кооператива.
— Но сколько может стоить поэт? В долги мы залезать не станем.
— Pas de quoi, не о чем и говорить, — отвечает фрау Штамм, — извините, это я по-французски. Поэт — существо идеальное. Вы можете себе представить: двадцать стихотворений по четыре марки за штуку? Поэзия бесценна.
Оле вспоминает бесплатные брошюрки. Что дешево, то гнило.
Фрау Штамм поясняет: поэзия — это специфическая отрасль культуры, с агитброшюрами она ничего общего не имеет. Область поэзии так обширна! Она, фрау Штамм, готова часами о ней говорить.
— Ах, а кровать-то у меня по сю пору не застлана, —
Фрау Штамм понимает намек.
— Извините. — И уходит.
На другой вечер к Оле является Герта Буллерт. Худенькая Герта с нежными глазами, батрачка у родного отца, чуть кривобокая. Сегодня она принарядилась — надела новый фартук и белый воротничок.
Эмма настроена подозрительно:
— А тебе чего понадобилось?
— Дядя Оле, ты не можешь сходить к отцу? Очень спешно.
— А он что, хочет вступать в кооператив?
— Как будто.
— Только не до ужина.
Пожалуйста. У Герты есть время, она может и подождать. Все равно идти одной назад темно и страшно.
Курочка Эмма чует ястреба.
— А сюда идти было светло?
— Нет, но теперь стало еще темнее. — Герта беззаботно болтает о скотине, о молоке, о масле, о перлоновом белье, о модах.
— А ты, тетя Эмма, тоже рассталась, как я вижу, со своей косичкой.
Застигнутая врасплох Эмма хватается за круглую, под мальчика остриженную голову.
— Пришлось. Волосы повылезли. Словно ветром разнесло.
— Ага, — говорит Оле. — Ветер последней осени.
— Заткнись, лысый дурак!
У Буллертов не устраивают больше музыкальных вечеров. Нет музыки, зато есть достаток в хозяйстве. Криста, жена Буллерта, не показывается.
— Она что, заболела?
— Нет, ушла по делам. — Не беда, Герта и без нее сумеет позаботиться о госте.
Герта приносит земляничное вино собственного изготовления. Мужчины пьют, как пивали раньше. Она приносит закуски: свиную ногу и кислую капусту.
У папаши Яна сверкают глаза:
— Какова моя Герта? И стряпуха хоть куда, и хозяйка.
Оле кивает.
Тоненькая, скромненькая.
Папаша Ян торопливо жует. Должно быть, в голове у него зреют важные решения. Вдруг он выскакивает из-за стола, бежит во двор и долго не возвращается. Не иначе — пересчитывает коров и свиней.
Оле и Герта остаются вдвоем. Пигалица жует свиное ушко и вздыхает.
Все гонятся теперь за модой. А поспеть за ней невозможно. Многие девушки, к примеру, выходят за вдовцов с детьми. На это бы Герта ни за что не согласилась. Вот вдовец без детей — это дело другое.
Оле жует и безмятежно слушает. Ну к чему молодой девушке какая-то старая развалина вместо мужа? Разве учитель Зигель не холостяк, разве не считает он без толку звезды в небе и цыплят в яйцах? Разве такой конопатый мужчина с лошадиными зубами, как Вильм Хольтен, не должен был бы на коленях благодарить небо, если бы оно послало ему девушку вроде Герты?
Герта краснеет. Так-то оно так, но она предпочитает людей более основательных.
Возвращается папаша Ян.
— Ну как, поворковали?