Октябрь
Шрифт:
Среди всех этих важных дум и забот возникло вдруг навязчивое, нелепое: внезапно, ни с того ни с сего, представился недопитый стакан кипяточка — так и стоял перед глазами, наполненный до краев, с тонкими усиками пара; Тимош пожалел, что не выпил горячего.
Первым долгом решил заглянуть в театр и узнать, не началось ли собрание. Не доходя квартала, увидел у входа в театр толпу людей, ему даже почудилось, что различил среди них бородатого студента и его товарищей. Но когда Руденко подошел к театру, все уже разошлись, и только на скамеечке у дверей сидела привратница,
— Здравствуйте! Собрание скоро начнется? — приблизился к ней Тимош.
— Здорова, черноброва! Тебе которое собрание потребовалось?
— Тут железнодорожники должны собираться. Железнодорожный район.
— Нету-нету.
— Да как же так? Мне точно сказали, сегодня в восьмом часу железнодорожный район.
— Ну, кто говорил, с того и спрашивай. А у нас не слышно. Хочешь семечек? — протянула горсть добросердечная женщина.
Тимош поблагодарил, но угощенья не принял, — и без того пересохло в горле, всё больше мучила жажда.
— Ну, как хочешь, чернявый. А насчет собрания не слышала. А уж ежели я не слышала, так и в самом Совете не скажут.
«Стало быть, напутала старуха!» — подумал Тимош и продолжал расспрашивать:
— Может, завтра будет?
— Ну, до завтра еще дожить нужно, — женщина стряхнула шелуху наземь, взмахнула фартуком и достала из узелка новый запас семян, — у нас тут театр, а не станция, каждый день по десять раз меняется. Идут да идут, то одни, то другие. Свобода! Каждый слово просит. Вчерась спозаранку заявились одни и прямо до меня.
«Мы, говорят, тетенька, кадеты. Нам, говорят, свое кадетское совещание провести надобно».
А потом морячки приходят:
«Мы, говорят, разлюбезная барышня, проездом из Севастополя в Петроград, нам митинг провести требуется». Ну, я вижу ребята хорошие, флотского происхождения, пожалуйста, говорю, отчего же, до Петрограда еще дорога далекая, поговорите, сколько знаете.
А то еще меньшевики прибегали:
«Нам, говорят, дискуссии разводить нужно». Разводите, отвечаю, — театр всё равно не убирается, разруха. Раньше у нас цирк был, порядок был, а теперь — Временное правительство.
— Значит, собрания железнодорожников не было и не предвидится? — нетерпеливо перебил Тимош.
— Нет, чернобровый, ничего такого не знаю. Насчет бандитов собирались. Это было. А другого не было.
— Насчет каких бандитов?
— Да каких — обыкновенных. Я ж говорю, — кругом разруха, светопреставление, заводы стоят, все учреждения бездействуют, и только они, проклятые, по-довоенному работают. Как при царском режиме!
— Когда ж совещание было?
— Да вот только перед тобой разошлись. Дружинники, которые с повязками, студенты с пистолетами, один даже в офицерской шинели. Да ты ступай на бульвар, они там каждый день занятия проводят.
Поблагодарив добрую женщину, Тимош поспешил на бульвар. Еще издали
Тимош переходил от одной группы к другой — ни Павла, ни его товарищей нигде не было видно Он собирался уже покинуть бульвар, как вдруг маленькая упрямая фигура у пулемета привлекла его внимание — руки настойчиво тянутся к оружию, голова сердито втянута в плечи — Коваль!
Тимош направился к садовой скамейке, так и есть — Коваль.
— Ты почему домой не поехал?
— Я только в город добрался, — приветствовал друга Антон, — четыре часа поезда ждали. Я пешком шел, со мной еще человек пять рабочих с паровозного. Добрались до Ольшанки, а там — пути разворочены, вагонов понабито, паровоз вверх колесами, точно его ногой кто подкинул. Страх. Ну, мы, конечно, взялись помогать путь расчищать. Насилу к вечеру — в город. У нас сейчас у каждого квартира в городу, на поезда не надеемся.
— Послушай, а переночевать у тебя можно? — торопливо спросил Тимош.
— А ты что, квартиру потерял?
— Не то, чтобы потерял, а так… Хочу на собрание железнодорожников пойти, неохота своих среди ночи тревожить.
— Да ведь завтра собрание.
— Всё равно, я домой не пойду…
— Ну, чего ж, на полу места хватит.
Тимош поблагодарил товарища и только тут подумал, что встреча была не случайной и что Коваль, очевидно, занимается в отряде, а не просто мимоходом завернул на бульвар.
Оклик командира подтвердил его догадку:
— Коваль — свободен! Завтра в шесть.
Коваль подскочил к командиру и, подтвердив, что слышал приказание, вернулся к товарищу.
— Ты почему ничего не сказал про отряд? — спросил Тимош.
— Да тебя ж на заводе не было. Кудь и тебя хотел направить.
— Верно, был разговор.
— И со мной он долго говорил.
— Про Растяжного?
— И про Растяжного, и вообще. Как жизнь понимаю. Про революцию.
Тимоша вдруг словно осенило:
— Это твое заявление лежало на столе?
— Может, и мое.
— Подал, значит?
— Подал.
— А просил, чтобы никому не говорил!
— Так я ж думал, что ящик с винтовками загубили. А мы лишний привезли.
Коваль произнес это с такой деловитостью, что Тимош с трудом сдержал улыбку.
— Хитрый ты парень, Коваль, — Тимош о чем-то задумался, — ну, ладно, посмотрим. А теперь вот что: мне Павла надо повидать. Для того и пришел сюда.
— Товарищ Павел в Ольшанке. Комитет направил, — и доверительно, как причастному человеку, прибавил, — он ольшанского хочет разыскать, который с нами в вагоне ехал.