Окоянов

Дивеевский Дмитрий

А таких, как Седов, надо списывать. Этому с нами не по пути. Ну да смотри, тебе виднее. Кстати, кто кляузу-то на него написал?

– Семен Самошкин заставил свою сожительницу руку приложить. Она в храм на службу ходит. Вот, значит, своими словами под его диктовку нацарапала.

– А что же он сам-то вопрос не поднял?

– Боится. Если будет открытое разбирательство, его местные партийцы заклюют. По правде говоря, вожак он слабый. Работу развалил. Вот и боится в лобовую идти.

– Ну, смотри. Можно и на этой бумажке хорошо сыграть. Делай, как считаешь нужным. А я поеду назад не солоно хлебавши. Большие виды у нас на парня были. Да не задалось. Не задалось. Ну, прощай. Считай, что приказов

тебе я никаких не давал. А что ты понял – твое дело.

30

Митю стала мучить бессонница. Анюта не шла из головы. Что же сделать, чтобы совесть успокоилась, как найти лекарство от этой муки? Снова обращаться к отцу Лаврентию было как-то неудобно. Ведь исповедовался уже… Не выходит, не рассасывается заноза.

У Булая был большой опыт с женщинами. Постоянные перемещения по стране приводили ко множеству знакомств. Были среди них и любовные связи, без каких не обойтись взрослому, по существу одинокому мужчине. Но Митя никогда не позволял себе влюбляться до той степени, которая ставит под вопрос семью и детей. Он научился так вести себя в интимных отношениях, что его подруги не питали серьезных надежд на создание семьи. Были, конечно, и трудные расставания, и обильные слезы, и разговоры о том, что свела судьба, но это не сумело поколебать его убеждений. У Аннушки должен быть муж, а у детей – отец. Поэтому очередная подруга довольно быстро выветривалась из души, оставляя после себя, как правило, лишь приятные воспоминания. Может быть, потому, что ни одной из женщин он все-таки не сломал судьбу.

А Анюте сломал. Было время, когда он думал об этом с довольно беспечным чувством, полагая, что если бы не он, так кто-нибудь другой…

Но после воцерковления эта старая вина выросла в постоянную муку совести. Он часто стал представлять, что с его дочерью поступают так же, и ярость на самого себя охватывала его ум и душу. Не было слов, чтобы дать этому название.

До Мити дошла новость, что Крутенины приехали с Панделки и остановились у родственников мужа на несколько дней. Анюте надо было к доктору.

Теперь, находясь в городе, он старался смотреть вдаль, чтобы первым увидеть Анюту и вовремя скрыться с ее глаз. Но судьбу не обманешь, и она свела их на мосту через Тешу, с которого не свернуть и который не обогнуть.

Он первым увидел ее, но не почувствовал желания уйти, а понял, что есть судьба, которая их сейчас сводит. Собрав в себе силы, Митя пошел ей навстречу. Анюта тоже увидела его, но ничего не изменилось в ее лице. Разве что убыстрился неспешный до этого шаг. Она сильно повзрослела. Раздалась в кости, пополнела в лице, приобрела осанку замужней женщины. В ней уже не было той юной прелести, хотя она оставалась по-прежнему миловидна.

Митя снял картуз, поклонился:

– Здравствуй, Анюта. Пришлось, значит, свидеться.

– Вижу, не больно ты этого хотел, Дмитрий Степанович. Все прячешься от меня.

– Не скрою. Встречи с тобой боялся. Совесть заела. Не знал, как в глаза смотреть буду.

– Неужели совесть в Вас проснулась? Вот некстати. Ведь как крепко спала. Никого не беспокоила. Может, Вы уж и жалеете сейчас о чем-нибудь?

– О чем жалею, в двух словах не рассказать. Сейчас я только одного хочу – у тебя прощения просить. Хоть как, хоть слезами, хоть на коленях. Прости меня, Бога ради!

Митя стал медленно опускаться перед Анютой на доски моста. Она испуганно ойкнула, схватила его за руку и не дала опуститься на колени:

– Что ты, глупенький. Что ты, встань. Пойдем, отойдем в сторону, вон на скамейку. Поговорим. Надо нам поговорить.

Они отошли к тротуару, сели на скамейку у гостиного двора Пантелеева и замолчали. Митя понимал, что главное уже сказал, а остальное все – ненужная словесная

шелуха. Анюта сидела, опустив голову, и теребила поясок своего ситцевого платья.

Потом она вздохнула и начала тихим, полным обиды голосом:

– Сколько слов я тебе сказала, Митенька, когда ты меня бросил, не сосчитать. Сколько слез выплакала, лучше не рассказывать. Ты меня так подкосил, как никто не смог бы. Думаешь, я взаправду модисткой стать хотела, когда с тобой напросилась? Нет. Ты ведь моей первой любовью был. Сильный, красивый. Таинственный революционер. Как приедешь на побывку – сердце мышонком бьется. Так к тебе прижаться хочется, с тобой объединиться. Сколько себя помню в девчонках – только о тебе и мечтала. Вот и напросилась. А уж как счастлива эти две недели была – нет слов поведать. Целых две недели я истинную любовь знала. Может, это и немало.

Потом, когда уж от смерти очнулась, хотела тебя возненавидеть. Головой тебя проклинаю, а сердце не соглашается. Все любит. Стало меня на две половинки растаскивать. Так иногда тоска согнет, что возьму да и напьюсь.

А Миша-то мой – такой муж хороший. И добрый, и заботливый. Все мне прощает. Только характером слабенький, как ребенок. Нет у него характера совсем. Хоть веревки из него вей. Да я не вью. Мне самой нужно, чтобы из меня веревки вили. Тогда я живу. По твоим рукам я страдаю, Митенька. По твоей воле и по твоей ласке. Только нету их со мной. Правду скажу – все подменить тебя стараюсь. Как Мишенька в уезд – ко мне то один лесник, то другой шастают. Выпьем водочки да покуралесим, а с утра опять тошнехонько. Постылы они мне все, псы ненасытные.

А сестра-то ведь всегда знала, что я тебя люблю. И когда я тебе в дорогу навязывалась, она все понимала. Но позволила. И потом меня выхаживала. Сердце у нее золотое. Но вот как раньше уж меня не приласкает. Если приду – в дом впустит, самовар поставит. А не приду – не позовет. Видно, глубокая рана на сердце у нее.

Мне ведь, Митенька, так перед ней стыдно. Высказать невозможно. Думаю: было бы у меня богатство – как-нибудь потихоньку ей бы подсунула, чтобы она не ведала от кого, да с детишками меньше нужды знала. Ведь иной раз на нее смотреть невозможно, такую она на себе ношу несет.

– Вот как Анюта, нас с тобой нечистая закрутила. Сколько боли мы друг другу и своим близким принесли. Увлекся я тогда сильно тобой. Только это не любовь была. Иначе я бы себя в узде не удержал. Смотрел на нас сверху кто-то подлый и ухмылялся: окручивайтесь, окручивайтесь, голубчики. Много потом страданий будет на мою радость. Попью я вашей тоски-кручинушки.

– А моя любовь, выходит, тоже, не от Бога была? Думаешь, она черной была? Что же ты обо мне полагаешь-то, Митя?

– Не мне судить, Анюта, милая. Но разве может светлая любовь страдания другим людям причинять? Почему наша история ножом в Аннушкином сердце сидит, почему от нее Михаил мучится? Если любовь от Господа – она никого не наказывает. А то, что мы с тобой сделали, – конечно, не от Бога. Да мы тогда о Боге и не вспоминали. Я неверующим был, а ты еще мала слишком, чтобы себя понимать. Ты ведь со мной убежать хотела. Даже и не думала о том, что если хочешь с мужчиной навсегда остаться, то об этом Силы Небесные надо просить. И коли все правильно складывается, за их благословением обращаться – то есть идти под венец. Тогда уж другого ничего не скажешь. Все так произошло, как Господь хотел. Пусть даже если бы я у Аннушки взял развод – думаю, ей так тяжело не было бы. Потому что, по крайней мере, я поступил бы с ней честно. Хотя представить себе такого не могу… Ты думаешь, к вину привыкать стала по Божьей воле? Да все тот же лукавый, который тебя в объятья сестриного мужа толкнул, теперь тебя добивает. Он, поди, от радости исходит, когда ты с лесниками кувыркаешься.