Окопники
Шрифт:
— Ты что там, богу молишься? — кричал мне Чулков. — Тебе ж фрицы голову продырявят!..
После этого грозного напоминания я вернулся в свой окоп и принялся набивать опустевшие диски, выгребая из ящика последние патроны.
Передышка оказалась недолгой. Из леса опять выползли танки, а за ними автоматчики. Все начиналось сначала.
Над головами у нас, над селом закружились фашистские самолеты. Их было много. Вокруг загрохотало, затряслась земля от разрывов бомб. Мне казалось, что после такой бомбежки мудрено
Уцелели и наши соседи. Справа и слева оживали огневые точки…
— Оставайтесь пока на месте, — приказал комбат, выбираясь из окопа.
Чуть пригнувшись, он побежал на свой КП, к уцелевшему каким-то чудом крайнему дому.
Потом, когда поступил приказ об отходе, мы с Чулковым увидели, что от большого села осталось всего пять-шесть домов. Старшина шел впереди с пулеметом на плече. Я нес диски в коробках и удивлялся тому, что, шагая в полный рост, все вокруг видишь по — другому, совсем не так, как из окопа, обстреливаемого минами, снарядами, пулеметными очередями.
Грохот переднего края постепенно отдалялся.
— Ты школьный аттестат успел получить? — спросил вдруг Чулков.
— Получил.
— Я тебе выдам еще один: теперь тебе сам черт не страшен. Страшнее не бывает.
Эти его слова растрогали меня. Хорошо, что в темноте Чулков не видел моего лица и щек, по которым катились слезы. Я поспешно смахнул их рукавицей и попытался заговорить с шагавшим рядом военфельдшером, выяснить, куда мы теперь направляемся и долго ли нам идти. Но фельдшер сам ничего не знал.
Только под утро второго декабря мы заняли оборону на новом рубеже — у двух деревень, расположенных рядом. Впереди был глубокий противотанковый ров.
— Нам от этого не легче, — рассуждал вслух Чулков. — Немцы полезут напролом. Тут им ближе всего до Москвы.
А через несколько дней я прочитал в газете, что 6 декабря 1941 года войска Западного фронта, измотав противника, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. Обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.
4
Поползли упорные слухи, что нас перебрасывают на другой фронт. Они подтвердились. Однажды под вечер на станции Сходня погрузились мы в теплушки, и эшелон тронулся в путь.
Ехали медленно, с частыми остановками. Только на другой день проехали Калинин, недавно освобожденный от врага. За Калинином на какой-то небольшой станции наш эшелон обстреляли самолеты. Слышно было, как пули стучали по крыше и стенкам вагона.
— Похоже на град, — сказал никогда не унывающий сержант Афанасьев. — Если на этом все кончится — полбеды. А начнет бомбить — придется вылезать из вагона и пачкать полушубок
Вылезать не пришлось. Самолеты почему-то очень скоро отцепились от нас. Эшелон без потерь покатился дальше — на северо — запад.
Выгрузили нас на станции Окуловка. Батальоны, прибывшие сюда раньше, уже ушли куда-то. Вслед за ними на двух машинах с боеприпасами и оружием уехали Кравчук, Чулков, Сидоренко, а меня вместе с пожилым бойцом оставили в глухой, затерянной в лесах деревушке, Нам вменялось в обязанность охранять цинки с патронами, гранаты, мины и артснаряды, которые полк не смог захватить с собою.
Прошла неделя. Продовольствие у нас кончалось. Из полка — ни слуху ни духу. Временами мне казалось, что о нас просто забыли.
Положение в нашем крохотном гарнизоне осложнялось и еще одним обстоятельством. Как старший по званию начальником здесь вроде бы был я. Но ответственность за имущество, которое мы охраняли, нес не столько я, сколько мой напарник: он состоял в должности заведующего складом боепитания. К тому же этот рядовой боец годился мне по возрасту в отцы, был во всех отношениях мудрее меня, и я не смел называть его иначе как дядей Васей.
Он первым сообразил, что вдвоем, да еще в зимнюю стужу, невозможно обеспечить круглосуточное дежурство у склада. По его предложению мы перетаскали доверенное нам полковое добро на задворки избы, в которой поселились сами, и сложили так, чтобы видеть его из окна. Укрытые, чем пришлось, штабеля скоро стали похожи на огромную юрту, занесенную снегом. Вокруг петляли только следы кошек и собак. Сами мы намеренно не приближались к складу, чтобы не оставлять следов, охрану несли, сидя у окна с карабином в руках.
Хозяйкой избы была старая глухая бабка, высохшая, как жердь. Она постоянно сидела на печке, безразличная к тому, что происходило в ее избе и на всем белом свете.
Когда мы зашли сюда впервые, дядя Вася несколько раз прокричал ей: «Будем жить у вас». Она ответила невпопад: «Дочка моя Анфиса в лесу дрова пилит. Девка удалая, красивая, песни поет. Скоро вернется…» Но Анфиса не возвращалась, и мы с дядей Васей постепенно взяли на себя все заботы по дому: топили печь, носили воду, грели себе и бабке чай, с наступлением вечера зажигали нами же сделанную лампу из гильзы снаряда.
Однажды решили устроить банный день. Дядя Вася отправился искать баню. Вернулся он в благостном настроении, громогласно объявил с порога:
— Собирайся, пойдем париться.
Я впервые попал в деревенскую баню, топившуюся по — черному. А дядя Вася забрался на полок, прихватив березовый веник, и командовал оттуда:
— Поддай пару!
Я плескал воду на раскаленные камни; пар обжигал нос и уши, а на полке слышались только блаженное покряхтывание да шлепки веником.
Наконец дядя Вася слез с полка, посоветовал: