Окопники
Шрифт:
Почти два часа длилась артподготовка. Многие огневые средства немцев были подавлены. Однако гитлеровцы учли урок недельной давности. Когда наша пехота поднялась в атаку, по ней открыли огонь артиллерийские и минометные батареи.' Заговорили и пулеметные точки, прежде не обнаружившие своих позиций. Пехотинцы прошли вперед метров триста — четыреста, но дальше продвинуться не смогли. Окопались у подножия высоты 103,3.
На другой день наши войска на некоторых участках возобновили наступление, но успеха оно не имело. Командование решило прекратить атаки. На «Голубой линии»
фашисты создали
В последующие дни батареи вели разведку противника и огонь по обнаруженным целям, по скоплениям живой силы и техники.
Вот строки из «Журнала боевых действий полка».
«В течение этих дней велась усиленная разведка противника, засекались его огневые точки на высоте 103,3 и артбатареи в районах Киевское и западнее хутора Львовский. 2–я и 4–я батареи пристреливали бронебойные снаряда на шкале «ДГ — полный» по пулеметным точкам на высоте 103,3. В результате подавлены дое пулеметные точки.
Полк занимал прежний боевой порядок и решал задачи по указанию штаба артиллерии 16 СК. В течение дня произведено два огневых налета: 1. 10–мннутиый огневой налет на высоту 95,0; 2. По северо — восточной окраине хутора Гоголя… Потери — в результате ответного минометного обстрела района наших боевых позиций противником убит связист 4–й батареи Рябков, ранен орудийный номер этой же батареи Шаликошвили. Красноармеец Рябков похоронен в 500 м юго — восточнее хутора Запорожский.
28–29–30 июля. В 17.00 29.07 полк произвел 5- минутный огневой налег на участок западнее отметки 95,0. В 8.00 (30.07) 1–я и 3–я батареи произвели… огневой налет на ранее обнаруженную и засекреченную минбатарею противника в районе восточнее Киевское 300 м. Из этого района минбатарея больше не стреляла. В 16.00 полк произвел огневой налет на скопление пехоты противника на юго — западной окраине хутора Садовый. По наблюдению командира батальона 761 СП с высоты 121,4 на улицах много трупов солдат и офицеров противника, а оставшиеся в живых разбежались. Расходовано 100 снарядов».
И так изо дня в день. Батареи регулярно вели огонь по обороне противника, его укреплениям, огневым средствам в глубине и на переднем крае, по скоплениям живой силы и техники… Полк держал под огнем высоты 103,3 и 95,0, расположения гитлеровцев в районах села Киевского, хут оров Новый, Львовский, Садовый.
С волнением листаю я сегодня пятидесятилетней давности «Журнал боевых действий полка». Здесь каждый день отражались фронтовые события. Большинство страниц — оберточная бумага… Язык — сухой, лаконичный, но за каждой из записей — подвиги солдат и офицеров. Скорбью отзываются в сердце частые слова: «убит», «ранен», «отправлен в госпиталь»…
Читаю записи и вспоминаю все: как мы воевали, чем жили, о чем думали. Вспоминаю не только повседневные трудности фронтового бытия, но и маленькие радости, и смешные эпизода. Некоторые моменты видятся мне так ясно, как будто случились вчера.
Смотрю запись за 30 июля, и в памяти всплыло… Утром в землянку, где размещались я и начальник связи полка старший лейтенант Иван Иванович Щербань, зашел
— Братцы! — говорит. — Сегодня без моей команды не завтракать.
— Это ж почему? — спросил Иван Иванович. — Мне уже есть хочется, я вчера без ужина лег.
— Потерпишь, не похудеешь, — ответил капитан. — Сейчас небольшой сабанту й будет.
— Какой сабантуй? — спросил я. — Праздник, что ли? По какому случаю?
— Ага, праздник. И случай есть. Скомандуй старшине, кашу или что там на завтрак. А ты, Иван Иванович, держи во г эти фляжечкн.
— Загадки!.. — говорит Иван Иванович. — Но раз фляжки…
— Вот — Вот! Неси на улицу.
«Улицей» мы называли тропинку, протоптанную вдоль железнодорожной насыпи, в которой были оборудованы землянки. От тропинки до самого Запорожского леска — бурьяны в человеческий рост. Мы вышли наружу и здесь только заметили, что у Ивана Григорьевича из-за ворота гимнастерки выглядывает ослепительно белый подворотничок, а сапоги «улыбаются» начищенными голенищами.
— Сядем вон там, где бурьян вытоптан, — предложил Цыганок. — Давай, старлейт, распорядись, чтоб принесли закусить. Да кружки прихвати.
Я кликнул ординарца Павла Брызгалова, и мы пошли к землянке разведчиков. Здесь помещался и старшина взвода Казакевич со своим хозяйством. Я все пытался разгадать: что за событие надумал отметить капитан?.. Землянка разведчиков была рядом, и вскоре мы уже возвращались со снедью. Брызгалов нес хлеб, консервы и котелок с кашей — «шрапнелью», кружки. По пути встретили начхнма полка старшего лейтенанта Сорокина.
— Подзакусить? — спросил он меня. — А почему не
«дома»?
— Пойдем со мной, — пригласил я. — Капитан Цыганок в честь какого-то события дает сегодня завтрак вон там — в бурьяне…
Сорокин засмеялся. Он вообще был смешливый человек. Гладкое, розовое, как начавший буреть помидор, лицо начхнма розовело, когда он смеялся, и казалось, источало сияние.
Нам уже махал рукой Иван Иванович Щербань — побыстрее, мол!
Уселись мы в бурьяне в кружок, открыли банки с консервами. Котелок — в центр на землю.
— Ну, артиллерия, подставляй бокалы! — поднял фляжку Цыганок.
Мы протянули кружки, и он налил каждому граммов по сто.
— Вот что, дорогие мои, — начал капитан. — Мне сегодня ровно двадцать пять. Четверть века, не шутка! По этому поводу, братцы, и сабантуй.
— Вот это да! — воскликнул Иван Иванович. — это событие. Тут не мешает пропустить по чарке горилки.
— Добрейшее дело, — засветился улыбкой Сорокин. — За это можно и по две. Химслужба полка поздравляет артразведку. Жить нам жить да фрицев бить.
Я был ошеломлен. За время пребывания на фронте, с осени сорок первого года, не припоминалось случая, чтобы отмечали чей-то день рождения. Не до этого было. Первое мая, седьмое ноября, другие праздники, конечно, не забывались, но чтоб день рождения…
— Двадцать пять! Ой — ей — ей! Порядочно протопано. Поздравляю вас, товарищ капитан, — сказал я от души. — Будьте целым и невредимым! Нам на радость, врагам на страх!
— Спасибо, братцы, — расчувствовался Цыганок. — А ты чего ж, Павло, в стороне? — обратился он к Брызгалову. — Кружки нет?