Окончательный расчет
Шрифт:
Именно это — предательство любовницы — и доконало, судя по всему, Мозолевского: прервав Евгению Петровну на полуслове, Роман впервые за две недели, прошедшие с момента ареста, заговорил — хрипло и гневно:
— Уберите эту сучку, я буду говорить!
Женя и тут не повернула головы в его сторону. Просто подняла на Турецкого, который вел этот допрос, точнее, проводил очную ставку, яркие глаза, опушенные длинными, слегка подкрашенными ресницами, и спокойно поинтересовалась:
— Мне уйти?
— Подождите в приемной, пожалуйста, Евгения Петровна… Если вам
— Нет, конечно! Какие тут трудности?
И, изящно поднявшись со своего стула, покинула кабинет Сан Борисыча, пройдя мимо Мозолевского, пожиравшего ее яростным взглядом, как мимо пустого места.
Однако сказать, что Мозолевский после этого раскололся целиком и полностью, было нельзя: тяжелейшие допросы Турецкий с Померанцевым по одному или вдвоем проводили буквально по каждому из эпизодов дела, по каждой детали. Присутствующему же при этом Александру Юрьевичу Клименко, представителю ФСБ, которого в первую очередь интересовало все связанное с якобы разгромленной организацией, которой принадлежал Мозолевский, тот не ответил вообще ни на один вопрос. Турецкому в конце концов сделалось почти жаль Клименко, у представителя грозной структуры на вторую неделю под глазами появились темные круги и наверняка — неприятности с начальством…
Шла третья неделя активного следствия. Василий Шмелев продолжал молчать. Не действовало на него вообще ничего — включая очную ставку с женой… С абсолютным равнодушием отнесся он и к просмотру видеокассеты. И к зачитанным показаниям некоторых из свидетелей, проходящих по делу о «Щите»: в частности, показаниям старика Маслюкова, опознавшего во время очередного следственного мероприятия Романа Мозолевского как человека, стрелявшего в депутата Госдумы Юрия Александровича Корсакова…
— Очень тебя прошу, давай попробуем. — Александр Борисович редко позволял себе подобные действительно просительные интонации в разговорах с кем бы то ни было, и Денис, наконец, сдался. — Пойми, если он начнет наконец сотрудничать с нами, — хоть какое-то смягчающее обстоятельство… А там, глядишь, еще парочка наберется…
— Ладно, дядь Сань, я попробую, — вздохнул Грязнов-младший. — Хотя насчет «смягчающих обстоятельств» ты, конечно, загнул… Одной сто пятой часть вторая со всеми ее пунктами — и то на двадцатник как минимум, тянет. А у него статей — как грибов после дождя, и все неслабые… Но я попробую…
Турецкий облегченно вздохнул и вызвал охрану. А Денис только головой покачал: оказывается, Сан Борисыч не сомневался в его согласии, коли подследственный Василий Шмелев находится в данный момент не в предвариловке, а в управлении…
Шмеля и впрямь ввели в кабинет буквально минут через пятнадцать после того, как Грязнов-младший сказал свое «да».
Вошел Василий, как обычно глядя в пол, не обращая внимания на присутствующих, с привычным уже выражением безразличия к происходящему. Поэтому и углядел Дениса только после того, как сел на стул. Эти двое оказались лицом к лицу впервые с того момента, как Денис побывал в «Щите». И оба — и Турецкий, и Грязнов-младший — увидели, как что-то дрогнуло в лице Шмеля, как вспыхнула
Некоторое время в кабинете царила тишина. Потом Денис, сделав над собой усилие, не укрывшееся ни от Александра Борисовича, ни от Шмеля, заговорил — негромко, почти без интонаций. — Привет, Василий… — и продолжил, не обращая внимания на то, что приветствие его осталось без ответа. — Не знаю, о чем думаешь сейчас ты, а лично я вот о чем: никогда не предполагал, что однажды наступит такой вот черный день и мы с тобой окажемся по разные стороны линии фронта…
Шмелев едва заметно шевельнулся, но головы по-прежнему не поднял.
— Не думай, что я преувеличиваю, когда говорю о фронте. — Голос Дениса стал тверже. — Или в сентиментальность впадаю… Но ты и без меня знаешь, как больно терять товарищей, сколько мы их потеряли там…И лучше бы я тебя потерял так, чем как сейчас… Лучше бы… Помнишь, как мы с тобой познакомились?.. Я помню! Потому что это был самый страшный на тот момент день для нас — для меня, для Самохи, для Щербака… Во время вылазки погиб наш товарищ, отличный парень — весельчак, умница, высококлассный профи…
Не знаю, откуда тебя тогда перебросили к нам, да и перебросили ненадолго. Но всю ночь ты тогда провел с нами, у костра, песни пел — наши песни, фронтовые, потом Высоцкого и даже Окуджаву. Для нас. И ты тогда стрелял во врагов, а не в своих…
— Какие они свои, эти сучары-ворюги?! — Выкрик Шмеля, резко вздернувшего голову и уставившегося на Дениса горевшими темным огнем глазами, застал врасплох и Турецкого, тоже слушавшего Дениса с опущенными глазами, и самого Грязнова-младшего. Оба они вздрогнули, а охранник, неподвижно стоявший у дверей кабинета, сделал шаг в сторону Шмелева.
Короткой паузы хватило, чтобы Денис взял себя в руки и ответил Василию.
— Кашев, — покачал он головой, — был хорошим, честным мужиком, а вы его убили… Видишь ли, так уж вышло, что Виктория Кашева, его жена… Прости, теперь уже вдова… была моей клиенткой, я за последние недели узнал об их жизни и о них самих практически все. Она была ему достойной женой: замечательного мужества женщина! Единственное, о чем просила, — возможности посмотреть в глаза убийцам Виктора… В твои глаза, Вася! В твои!..
Шмелев издал какой-то неопределенный звук и глянул в глаза владельца «Глории».
— Уйди отсюда, — тихо произнес Шмель. — Уйди, Денис.
Он медленно перевел взгляд на хмуро смотревшего на него Турецкого и, усмехнувшись, кивнул головой:
— Твоя взяла, «важняк»… Чего ты хочешь от меня услышать? Вроде и так все знаешь. Да и я не дурак, чего именно мне светит, догадываюсь…
Альберт Вронский, споткнувшись об очередной попавшийся под ноги не замеченный им узел, отлетел прямехонько на подоконник и едва устоял на ногах, вцепившись в его мраморный край. Не удержавшись, он чертыхнулся, тут же поймав на себе укоризненный взгляд Альбины Борисовны.