Око Марены
Шрифт:
Зато он хорошо помнил, с какой тревогой расспрашивала его бабка, после того как он, уже под вечер, рассказал ей о своем загадочном сне, что делала девушка, что говорила и не касалась ли его своей рукой. Узнав же, что она улыбнулась, глядя на босоного мальчишку, и ласково погладила его по голове, старуха еще больше расстроилась.
В тот же вечер наварила она в горшках целую кучу корешков, долго шептала что-то над ними, а затем чуть ли не до утра читала странные, никогда ранее не слыханные Любимом молитвы, жгла, не жалея, перед иконами дорогие восковые свечи и время от времени сбрызгивала мальчика наговорной водой.
Уже ближе к рассвету,
Она уж было и сама собралась идти вместе с ним, чтобы даже место это накрепко заговорить, но тут в дело вмешался Любим. Уж очень жалко ему стало несчастную девушку, чье единственное жилище собрались порушить испуганные люди. От жалости он и придумал, что будто бы говорила она ему о том, что желает ему, Любиму, жить долго и счастливо и что не будет ему никаких хворей и болезней, пока продолжает расти эта береза. Бабка долго сопела, погруженная в тяжкие раздумья, после чего сокрушенно махнула рукой и оставила несчастное дерево в покое.
Приглядевшись же к внучку, который и впрямь рос на удивление здоровым и недоступным даже маломальской простуде, бабка и вовсе сменила гнев на милость и каждый год, ранней весной, повадилась привязывать на ветку то тоненькую цветочную ленту, то просто чистый обрывок старенькой одежи. И даже ежели год неурожайный приходился, то она, виновато вздыхая, навязывала шнурок или обрывок конопляной веревки, предварительно выкрашенной ею в луковой шелухе или ореховом отваре.
Не раз после того порывался Любим рассказать бабке о своем невинном обмане, да все как-то не решался, а спустя годы и вовсе махнул на это рукой. Но лишь один раз, в тот самый день, когда бабка читала наговоры, упомянула она имя таинственной обитательницы, живущей в березовых ветвях. Оно сейчас и всплыло в памяти Любима.
Как нельзя лучше имя это соответствовало звонкому девчоночьему голосу таинственной незнакомки, и потому ратник без колебаний отчетливо произнес его, уверенный, что он прав:
– Ты берегиня.
– Ой, – испугался голос. – И как мне теперь с гостинцем быть? Я ж уверена была, что не догадаешься ты.
– Ты лучше о себе расскажи, – снисходительно отмахнулся ратник. – А подарок ладно, не надо мне его.
– А что рассказать? Живу я тут, и все.
– Так вроде бы ты зимой спать должна.
– Должна, – вздохнула берегиня и пожаловалась: – Мать Мокошь оставила приглядеть тут за вами как следует. А опосля битвы кому дорожку в светлый ирий [95] указать, а кого просто добрым словом в смертный час утешить.
– Выходит, коль битвы не было, то ты здесь попусту бдила, – посочувствовал ей Любим и поинтересовался: – Ну а сейчас-то чего не спишь? Теперь-то уж, поди, можно?
– А теперь время неурочное, – пожаловалась берегиня. – Холодно, сыро. Я привыкла, чтобы лесавки мне колыбельные пели, убаюкивали. А ныне они сами давно спят. Вот я и мыкаюсь, будто жду неведомо чего.
95
Ирий – так назывался древнеславянский рай. Там находились в ожидании хороших добрых людей колодцы с чистой ключевой водой, близ которых растут благоухающие цветы, зреют на деревьях молодильные яблоки и сладко поют райские птицы. И ждет праведников
– А может, я тебе заместо них спою, – неожиданно для себя предложил ратник.
– А ты умеешь? – полюбопытствовал голос.
– Ну-у, – замялся Любим. – Мне бабка много хороших песенок в детстве пела. Кои в памяти остались, те и спою.
– А лесавки мне еще и листвой шелестели. Тихонько так, ласково, – вздохнула берегиня.
– Ну, это тоже не беда, – улыбнулся Любим. – Вон ее сколько возле тебя навалено. Буду петь, а руками листву ворошить.
– Ой, как здорово, – зашевелились радостно ветви березы. – Тогда я точно засну. Только погоди малость. Я же подарок тебе обещала.
– Да ладно тебе, – отмахнулся досадливо Любим.
Ну, в самом деле, что уж такого несказанно дорогого может подарить пусть милая, пусть стройная и красивая, но всего-навсего березка. Да и, честно говоря, чуточку страшновато было. Она ж отдариваться по своему разумению будет, а годится ли это человеку – вряд ли задумается. Вот и может так выйти, что подарок этот настолько чудным и странным окажется, что хоть стой – хоть падай.
Отказаться же от него – берегиню обидишь. Возьмет со зла да накажет как-нибудь. А наказание, в отличие от подарка, точно плохим окажется. Однако берегиня не унималась, перечисляя все свои возможности и сетуя на то, что из-за холодного времени года все они оказались весьма ограничены.
– А показаться ты мне можешь? – поинтересовался ратник, желая хоть как-то отвлечь неугомонное создание от темы подарков.
– Холодно, – пожаловалась берегиня, но потом решилась, предупредив: – Токмо совсем недолго, а то замерзну. Ну-ка, закрой глаза и не открывай.
– А если открою? – не удержался от вопроса Любим.
– Тогда зрить меня перестанешь, – предупредил голос. – Истинный мой лик лишь иным оком видеть можно, Тем, что внутри у тебя. А гляделки твои, – тут она даже фыркнула от сдерживаемого смеха, – они лишь помехой станут.
Ратник закрыл глаза, но, странное дело, продолжал видеть все окружающее точно так же, будто они оставались открытыми. Обнаружилось лишь одно вещественное различие. Рука его лежала, как он увидел, не на стволе березы, а на талии совершенно обнаженной девушки.
Точно так же, как и та, которую довелось увидеть в далеком детстве, имела она длинные распущенные волосы, свешивающиеся чуть ли не до колен. Вот только цвет у них был немножечко иной: не зеленоватый, а скорее серовато-коричневый, да еще кое-где отчетливо поблескивали ослепительно белые пряди, бросаясь в глаза своей мертвой сединой.
– А это у тебя отчего ж так? – протянул Любим рукой по одной из них.
– Срубить хотели, – беспечно сообщила девушка. – Первый раз, давно еще. Я тогда вовсе маленькой была. Перепугалась, ужасть как. А последний – об эту пору, – она недовольно фыркнула. – Будто мало им для костра тех, что уже и так померзли. – И, сверкнув на Любима своими огромными глазищами, состоящими, казалось, из сплошного зеленого зрачка, игриво поинтересовалась: – Как я тебе, по нраву ли?
– Хороша, – восхищенно шепнул ратник, любуясь девушкой. В самом деле, ее юное очарование не омрачал ни один мало-мальски крохотный изъян. Лаже несколько тоненьких, еле заметных шрамиков, видневшихся на белоснежном теле чуть пониже левой девичьей груди, ничуть не портили общей картины идеала девичьей красы.