Океан
Шрифт:
Если бы эта зубастая тварь что-нибудь понимала в лодках, то, наверное, решила бы не уплывать слишком далеко от мертвого баркаса. Однако к полудню она устала кружить на одном месте и вскоре исчезла из виду.
Они не ели. Они просто не ощущали голода, так как жажда заглушала любое чувство и ощущение, а когда солнце спряталось за горизонтом, увенчав красными бликами далекое облако, они бок о бок неотрывно смотрели в ту сторону, страстно желая разгадать загадку неподвижного облака.
— Это земля, — тихо произнес Абелай Пердомо. — Я уверен, что это земля.
В ту ночь Айза начала бредить. Она закричала, ясно увидев старого Езекиеля, который
В эту ночь на горизонте опять не появился ни один корабль, а «Исла-де-Лобос» стало заливать водой так сильно, что уже не было никакой возможности стоя удержаться на палубе.
— Он тонет, отец, — прошептал Себастьян, почти вплотную прижавшись к его уху. — Будет лучше, если мы спустим ботик. Айза и мама будут спать в нем. Мы привяжем его к корме концом, который в последний момент сможем обрубить.
— Твоя мать не согласится, — ответил Абелай уверенно. — Я ее хорошо знаю, и знаю, что она не захочет.
— Но мы обязаны спасти ее!
— Я знаю, сын, — ответил Абелай, похлопав того по ноге. — Ты не переживай. Баркас этой ночью ко дну не пойдет. Он способен продержаться еще несколько часов.
— Я боюсь…
— Я тоже, сын… Я тоже.
Еще никогда с таким нетерпением они не ждали рассвета. И солнце, медленно выбирающееся из своего дома на дне океана, еще никогда не казалось им таким нерасторопным. Утренняя заря еще никогда так медленно не снимала покрывало ночи, словно и она страшилась вдохнуть этот неподвижный, душный воздух и увидеть крепко спящее, будто мертвое, море, по водам которого медленно плыл завалившийся на правый борт баркас.
Солнце словно щадило отчаявшихся людей, которые в его лучах должны были увидеть крах своих надежд.
Однако не взойти оно не могло. Солнце быстро погасило свои первые лучи в воде, ударило жаром и… осветило землю, раскинувшуюся под темным облаком.
Но, боже, как же эта земля была далеко!
Им казалось, что она находится еще дальше, чем в тот день, когда они покинули Плайа-Бланка на борту еще живого баркаса, которого толкал вперед его верный друг — ветер. Так две скалы, по воле Господа не способные двинуться с места, никогда не доберутся друг до друга. В ту проклятую ночь, когда погиб сын дона Кинтеро, Америка была от них бесконечно далека, сейчас же так бесконечно далек от них был родной Лансароте.
«Исла-де-Лобос» не двигался.
Недвижим был воздух, недвижимым было море, совсем не колыхался густой туман, с которым они спутали облако, скрывающее неизвестный остров.
— Что это за остров?
— Без сомнения, Гваделупа. Или, вероятно, небольшой остров Ла-Десираде [19] , который находится справа от него.
— Ла-Десираде! — воскликнула Ауериля, вспомнив французский, который учила когда-то в колледже. — Ла-Десираде. Какое удачное название! Наверное, тот человек, что дал ему имя, точно так же плыл когда-то по океану…
19
La Desiree (фр.)= La Deseada (исп.)— «Желанный»
Абелай Пердомо, весь предыдущий вечер о чем-то сосредоточенно думающий, окинул долгим взглядом баркас, убедился,
— Спусти ботик на воду! — приказал Абелай Асдрубалю. — И привяжи его вот этим концом.
Двухметровая лодчонка с плоским дном, около метра в ширину, использующаяся для переправки с якорной стоянки на берег, тихо закачалась на спокойной воде, словно тарелка в раковине мойки. При взгляде на утлое суденышко, отважившееся потревожить могучий океан, они в очередной раз осознали собственное ничтожество перед лицом стихии.
Абелай Пердомо жестом руки подозвал Айзу:
— Айза, садись на нос и постарайся не двигаться…
Девушка ухватилась за протянутую руку, так ничего и не сказав в ответ. Она опустила глаза, очень осторожно перебралась на нос лодочки и села на указанное ей место, напоминая испуганного зверька.
— Себастьян, ты на правое весло! Асдрубаль — на левое. А мать сюда, на корму.
Они переглянулись.
Вопрос казался бессмысленным, но, несмотря на это, Асдрубаль все же решился задать его:
— А ты?
— Я остаюсь.
Пока Абелай придерживал за борт лодочку, остальные разместились в ней. Борта лодочки едва на четверть выступали над водой, и было видно, что такой крупный мужчина, как Абелай, реши он забраться внутрь, тут же отправит ее на дно.
— Если ты остаешься, останемся и мы, — решительно ответила ему Аурелия. — Мы семья.
— А я глава семьи. А еще я капитан этого баркаса и тот, кто отдает приказания. Вы должны уходить! — Он посмотрел на детей, притихших и с отчаянием смотрящих на него, и снова заговорил голосом, который не допускал возражений: — Вы должны грести весь день, а если понадобится, то и всю ночь! Ваше спасение в ваших руках. Когда вы доберетесь до земли, то сможете позвать помощь и отправить сюда людей. Гребите медленно, дети! У вас есть время, да и море спокойно. Возьмите воду! Не спорьте! — опередил он жену, которая попыталась было возразить. — Вам она нужна больше, чем мне. — Он попытался улыбнуться. — Не бойтесь! Мне не впервой тонуть… Если повезет, баркас перевернется, а если в трюмах остался воздух, то продержусь пару дней… Я взберусь на киль… Гребите! — охрипшим голосом попросил он. — Наши жизни зависят от того, как быстро вы доберетесь до берега. — Он освободил конец веревки и подтолкнул лодочку, которая отплыла на несколько метров от мертвого баркаса. — Не говорите ничего! Не тратьте времени. Гребите!
Сыновья повиновались.
Медленно и ритмично они принялись грести, так, словно они находились сейчас в проливе Бокайна или поблизости от острова Исла-де-Лобос, куда ходили на поиски отмелей.
Они медленно плыли к берегу, размеренно взмахивая веслами, но взгляды их, точно так же, как взгляды сестры и матери были прикованы к отцу. На мертвом баркасе, с накренившейся палубы которого на них также пристально смотрел отец, навсегда оставались их сердца.
Никто не проронил ни слова, да и что бы они могли сказать? Разве что кричать от боли, вгрызающейся в их души, но даже крик комом застревал в горле, а слезы застилали глаза, и мертвый баркас постепенно превращался в размытое пятно.