Океан
Шрифт:
— Пока не поймаю одну «рыбку»… Очень, знаете ли, меня интересует рыба.
— На Коста-дель-Моро рыба получше водится. Ты, случайно, не из Марокко приехал?
Дамиан Сентено пристально посмотрел на Хулиана ель-Гуанче и едва заметно улыбнулся, слегка оскалив белые, немного похожие на кроличьи зубы:
— Не, мне нужна другая рыба, там такой нет. И почему это вы решили, будто я приплыл из Марокко? Я ведь ни о чем таком не говорил.
— А чему тут удивляться? Там находятся основные силы терсио [7] ,
7
Подразделение гражданской гвардии.
— Такой же умный, как и вы?
— Должно быть, это у нас семейное. — Дон Хулиан был не из тех людей, кто легко сдается. И годы не сломили в нем боевого духа. — Однажды став легионером, человек остается им до конца. На его лице словно особая отметина появляется. Много лет службы?
— Двадцать восемь. — Дамиан Сентено распахнул рубаху. — Видите этот шрам? Это память о высадке на Алхусемас. А в ноге я до сих пор ношу русскую пулю, полученную в Сталинграде.
— А этот, на груди?
— Один ефрейтор, который мне не подчинился в Рифиене… Я его прикончил его же собственным ножом.
— Здесь совсем недавно произошла похожая история. Один юноша вытащил в драке нож… Его же им и убили.
— Удивительное совпадение, — согласился Дамиан Сентено. — Правда, мне рассказывали по-другому. Один торговец признался, что на самом деле продал нож убийце…
— Это что-то новенькое.
— Позавчера, — уточнил Дамиан Сентено. — Он рассказал мне об этом позавчера. Ночью, в одном из баров Арресифе.
— Что ж, значит, и здесь странное совпадение. Знаешь, хотелось бы мне разобраться во всей этой чертовщине… Ты, случайно, не друг дона Матиаса Кинтеро?
— Капитана Кинтеро? — переспросил легионер, чем и выдал себя. — Ах да, конечно! Последние два года, что шла война, я имел честь служить под его началом.
— Погибший — его сын.
— Я и об этом слышал. А также я слышал, что убийца сорвался с крючка…
— Теперь я понимаю, какую «рыбу» ты собираешься ловить в наших водах.
Из таверны дон Хулиан ель-Гуанче прямо направился к дому своего кума, Абелая Пердомо, чтобы пересказать ему разговор, который несколько минут назад произошел между ним и Дамианом Сентено.
— Он даже не скрывает своих намерений, — завершил он свой рассказ. — И парень этот показался мне слишком самоуверенным. Похоже, что «рыбалка» его будет удачной.
— Я знала, что так будет, — сказала Аурелия, которая все это время молча слушала рассказ кума. — Дон Матиас заставил торговца изменить свои показания, и теперь последнее слово за этими юношами, друзьями убитого. — Она вздохнула, откладывая в сторону брюки, на которые в который уже раз накладывала заплаты. — Суд вынесет решение
— Его пока еще не схватили. Да и найти его будет непросто. Уж как они старались, но все их старания прошли впустую, — спокойно заметил ее муж. — Я сам первый выступлю за то, чтобы наш сын понес справедливое наказание. Но он должен быть наказан лишь за то, что совершил. Однако сейчас мне становится страшно, потому как дон Матиас, без сомнения, затеял грязную игру… — И он обратился к куму: — Что намерен делать этот убийца, который надеется опередить местную полицию? Снова собирается перебрать остров по камешку?
— Не знаю, Марадентро, не знаю. Скажу лишь одно: не позволяй ему приближаться к мальчику, — медленно, с расстановкой произнес дон Хулиан. — Он не станет добиваться правды и ни в чем не поможет полиции. Единственное, на что он способен, — это преподнести голову твоего мальчика — еще одну голову! — дону Матиасу. Он настоящий головорез, которому самое место в тюрьме. Он опаснее мурены, выскочившей ненастной ночью на палубу. А ведь все знают: если она вонзает в кого-то свои зубы, то уже не отпустит жертву, пока ей не отсекут голову.
— Он нам принесет много бед, — тихо произнесла Айза, сидевшая все это время в своем уголке. — Даже дедушка дрожит, когда слышит его имя.
Старый Езекиель умер уже четыре года тому назад, однако все знали, что дух его так и остался на борту старого баркаса «Исла-де-Лобос» и сходил на землю только тогда, когда жаркими лунными ночами Айза ложилась спать с открытым окном. Они тогда подолгу разговаривали, и он ей рассказывал истории, произошедшие так давно, что никто уже, кроме него, о них и не помнил.
— Не вмешивай деда в эти дела, — оборвала ее мать. — Иначе ты и впрямь накличешь беду. Твои дурные предсказания и без того пугают меня. В конце концов, этот Дамиан Сентено всего лишь человек. Твой отец может одним ударом кулака проломить ему череп.
— Это мой страх говорит во мне, — последовал ответ дочери. — Асдрубаль убил, защищая меня. Папа же может убить, защищая Асдрубаля… Было бы намного лучше, если бы в ту ночь все шло своим чередом. Тогда сейчас все бы уже позабыли о произошедшем.
С этими словами она встала и вышла из комнаты той своей легкой, величественной походкой, которая, должно быть, досталась ей в наследство от какой-то императрицы, непонятно каким чудом имевшей в незапамятные времена отношение к семье Пердомо. Во всяком случае, никак иначе ее манеру держаться, столь несвойственную простым островитянам, объяснить было нельзя. Правда, Аурелия полагала, что ее дочь ступает так легко потому, что привыкла бродить по пляжу среди кружащих в воздухе теней. Девушка большую часть времени гуляла по колено в воде, беседуя с умершими и создавая миллионы миров, каждый из которых потом продолжал жить в ее воображении.