Океан
Шрифт:
— Но это не одно и то же, и ты это знаешь, — возразила Аурелия. — Парень находится там, где ему и должно быть, и он никому уже не сможет причинить вреда. Это старик нас преследует. Хочется верить, что когда он уйдет в мир иной, этот проклятый Дамиан Сентено оставит нас в покое.
Айза посмотрела на море, которое походило на тщательно отполированное зеркало, по голубой поверхности которого лишь изредка бежали трещины — это стремительно проносящиеся мимо дорадо поднимались слишком близко к поверхности, — и попыталась отыскать в глубине души причины, которые вынуждали ее возражать матери. Ничего путного ей в голову не приходило, но одно она знала точно: со смертью дона
— Не обращай на меня внимания! — взмолилась наконец Айза. — Я так нервничаю, что мне самой не верится, что мы в конце концов будем свободны и счастливы, как прежде. Все произошло настолько быстро!
Мать протянула руку и легонько погладила шею дочери так, как той всегда нравилось, а потом улыбнулась, видя, как Айза закрутила головой из стороны в сторону, словно ласкающаяся кошка. Так они долго сидели, прижавшись друг к другу, не произнеся ни слова.
— Прошлой ночью со мной говорил дедушка, — после долгого молчания произнесла Айза, не глядя на мать. — В самый разгар шторма он мне прокричал, что я не должна бояться ни ветра, ни волн, потому что его баркас выдержит любой шторм. Однако потом он крикнул, что бояться мы должны спокойного океана, так как в такие дни он сам не знает, какие несчастья таятся в воде.
— Дедушка Езекиель всегда любил приукрасить.
— Вряд ли после смерти он захочет напрасно пугать нас… — Девушка показала вперед, на бескрайний и чистый горизонт. — Думаю, что он говорил правильные вещи. Знаешь, мне кажется, что море заснуло.
— Твой отец надеется, что вечером снова подует ветер.
Айза Пердомо лишь покачала головой:
— Не подует.
~~~
Педро Печальный вошел в таверну Плайа-Бланка, откуда Марадентро вынуждены были бежать, преследуемые по пятам людьми. Поговаривали, что Пердомо, должно быть, уже стали кормом для акул, а их старый баркас, доверху груженный скарбом, покоится на океанском дне.
Пастух лишь прислушивался к разговорам, переходящим от стола к столу, не вмешивался ни в один из них и ни словом, ни жестом не выказывал своего любопытства, хотя тема эта его очень интересовала. Он тихо сидел в уголке, прислонившись спиной к стене, и вид у него при этом был такой отрешенный, словно он никогда и не слыхивал о Пердомо Марадентро, а потому плевать хотел на их судьбу.
Однако он слышал и запоминал каждое слово.
Когда игроки в домино и кости прекратили болтовню и, охваченные азартом, перешли к односложным восклицаниям, он жестом попросил у трактирщика еще стакан рома и медленно, смакуя, выпил его. Все это время он размышлял над одним вопросом, который мучил его все последние дни: не виновен ли он, хотя бы и частично, в том, что Айза Пердомо — та самая Айза, у которой был дон и к которой он успел привязаться, хотя даже словом с ней не перекинулся, — плывет сейчас на утлом суденышке над самым сердцем океана.
«Если бы она позволила убить брата, больше ничего бы не случилось, — сказал он себе. — Старик отомстил бы за сына и успокоился».
Он ни секунды не раскаивался в том, что оставил Дионисио и Мильмуертеса в пещере большой Огненной горы. Более того, он гордился содеянным — впервые в жизни он дал кому-то отпор, а ведь тот выродок ему еще и угрожал. Однако сейчас, вслушиваясь в крики игроков, он вдруг подумал, что тот его поступок может самым неожиданным образом обернуться против него самого.
— Старый Кинтеро, похоже, серьезно решил с ними разделаться. Он достанет их даже в том случае, если они спрячутся под землей, — заявил один из игроков. — Роке Луна говорит, что он умирает
Педро Печальный едва помнил дона Матиаса Кинтеро, хотя и видел несколько раз, как тот проезжал по пыльной дороге, пролегавшей между Тинахо и Мосагой, на огромном «бьюике» вишневого цвета, таком красивом, какого он больше в жизни своей не видел. Его взгляд неизменно приковывали к себе сверкающие хромированные детали автомобиля, а белый брезентовый верх, летом всегда откинутый, нравился намного больше, чем усатый человек в темных очках, прямо сидящий за рулем.
Дон Матиас Кинтеро принадлежал к семье, хорошо в этих краях известной. Он владел домами, землями и виноградниками и получил образование на Полуострове [17] , в том далеком и полном загадок месте, о котором Педро Печальный не имел ни малейшего представления, ибо единственное, что ему удалось выяснить, так это то, что там находилось правительство и одно время шла кровопролитная Гражданская война, а еще то, что оттуда на остров иногда приходило добро, но зло оттуда приходило намного чаще.
17
Жители Канарских и Болеарских островов материковую часть Испании называют Полуостровом.
Дионисио и Мильмуертес родом были с Полуострова, точно так же, как и тот, другой, со страшной татуировкой на плече и со шрамом на груди. В течение всех этих лет, что Педро ходил в таверну и, устроившись в уголке, молча слушал разговоры завсегдатаев, он ни разу так и не услышал что-либо хорошее о чужаках и не знал ни одного из них, кто бы сотворил хоть какое-то добро для Лансароте и его жителей.
Ему лично, правда, чужаки не сделали ничего плохого. Он их вообще представлял очень смутно до того момента, пока двое из них не пришли и не потребовали отыскать Асдрубаля Марадентро. Выражались они всегда туманно и нравом своим мало чем отличались от других чужаков, чья кожа была белой, а волосы по цвету напоминали выжженную солнцем траву. Люди эти, появляющиеся на острове внезапно и так же внезапно исчезающие, одевались всегда неряшливо, а из речи их нельзя было понять ни слова.
Так и дон Матиас Кинтеро был для него чужаком, с которым он и не чаял когда-либо завязать знакомство. И вот теперь этот человек грозил уничтожить то единственно великое, что Педро совершил в своей жалкой жизни.
Поначалу он ничего не хотел предпринимать, однако в воскресенье все же встал пораньше, подоил коз и, заперев загон, свистнул собак. Затем, обвешавшись ловушками и силками, он зашагал по тропинке, извивающейся на толстом боку вулкана Тимафайа.
Шел он быстро, и шаги его были настолько широкими, что, пожалуй, поспеть за ним могли лишь его верные псы. Он пересек обрабатываемые поля, взобрался по склону и вышел в долину, иссеченную лавовыми оврагами, и, прежде чем солнце поднялось к зениту, проник в пещеру-лабиринт, подсвечивая себе маленькой карбидной лампой.
Собаки вскоре забеспокоились и начали рычать, когда же Педро миновал вторую галерею и вышел в высокую залу, до потолка которой свет от лампы так и не смог добраться, он тоже почувствовал вонь от разлагающегося трупа.
Галисиец сидел в углу с разнесенным тяжелой пулей черепом, оставившей царапину на лаве над его головой. Револьвер по-прежнему был зажат в его руке.
Педро взял револьвер и продолжил поиски, однако трупа Мильмуертеса нигде не нашел, ибо собаки потеряли его след у края широкого колодца, который, как уже давно понял Педро, ведет прямиком в ад.