Окаянные

Белоусов Вячеслав Павлович

Вот он сгрёб последние кучки мусора в углу у шкафа, за которым, как причудилось Ягоде, исчез переполошившийся его призрак, и в мозгу Генриха щёлкнуло, — он вздрогнул, вспомнив про ужасные стеклянные пузырьки с ядами, которые с некоторых пор тайно хранились там по приказу его жестокого кумира. Лишив покоя, они мерещились Ягоде даже на трезвую голову. А теперь пригрезились разбросанными и разбитыми на полках шкафа, и яды ручейками лились наземь, извиваясь змеиными кровавыми тельцами, грозя ужалить его самого. Он вскинул голову, едва не вскрикнув, и тут же очнулся.

Видение исчезло. Генрих поймал на себе испуганный взгляд курьера, ожесточённо растёр лоб.

— Не пострадали? — собственного голоса, услыхав, не узнал, язык заплетался, едва ворочаясь во рту. — Не задели пули наш тайник?

Финн понял не сразу, медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Смазал, значит… — не то успокаиваясь, не то печалясь, пробормотал Ягода.

— Две выше прошли, а третья боковую стенку царапнула и в камень ушла. — Саволайнен для убедительности поднял руку с зажатой в пальцах приличного размера щепой. — Ишь, разворотило! Я её завтра к месту пристрою. Ни один глаз не приметит.

— Гильзы нашёл?

— Собрал.

— А стены как?

— Щербины затру, а остальное на время портьеры скроют.

— Не заметят?

— А кому?

— Только уже не завтра, а сегодня.

— Это так. — Саволайнен нагнулся завершить уборку.

— Феликс уже до утра не появится, раз к полуночи не успел. А больше некому. Менжинский опять отлёживается.

— Вы за Павлом Петровичем послали.

— За Землемером?.. Зачем?

Финн только пожал плечами.

— Нашему матросику сейчас его не найти, — попытался опереться локтем на стол Ягода и ему удалось. — Непростой малый наш Павел Петрович… — Чувствовалось, сознание возвращалось к Ягоде, разум светлел. А кличка прилипла к Буланову ещё в Пензенской чека, он там один из самых грамотных считался, потому как землемерное училище до германской войны закончил.

— Поздно к тому же, — напомнил финн, — разбежался народ по домам, а кто поленился, так где-нибудь здесь прикорнул. Вам бы, Генрих Гершенович, тоже на покой. Я вот завершу с уборкой и диванчик застелю. А завтра уж на свежую голову…

Договорить ему не удалось.

— А кто сказал, что Буланов мне нужен? — грубо перебил его начальник; перебирая спиртного, он приобрёл привычку разговаривать сам с собой на всевозможные темы и остановить его Саволайнену никогда не удавалось, как бы ни пытался.

— Так сами же и послали за ним, — буркнул он, двинувшись к дверям с мусором.

— Удалил. Удалил я его, Сава…

Однажды, несколько лет назад, в поезде в доверительной обстановке, наедине, также по пьянке назвав верного своего спутника так, Ягода уже больше не окликал его по-другому, будто напрочь забыл настоящее имя.

— Понимаешь, Сава? Удалил я его. Чтобы не шнырял у меня по кабинету. Заметил, как проныра шкаф обнюхивал, словно легавая ищейка.

Ягода прокашлялся, поправляя голос. Заметив, как покорёжило курьера, долго раскуривал погасшую папиросу. Так и не справившись, зло смял её, швырнул в сердцах перед собой окурок, полез за новой в портсигар. Финн, словно факир —

и откуда взялось проворство! — мелькнул за его спиной, окурок исчез, а на столе появилась надраенная до блеска бронзовая пепельница, на рёбрах которой крутобёдрые креолки сманивали обнажёнными грудями.

Ягода прищёлкнул языком, и вышколенный помощник исчез из-за спины, заспешив к открытым окнам.

— Вот-вот, — буркнул Ягода, — прикрой окно. С Гражданской спину порой схватывает так, что не разогнуться. Помнишь тот проклятый эшелон, когда белые нас прищучили? Пощекотали нервишки…

И смолк, задумавшись. Финн копошился у окон.

— А про матросика нашего я не просто так разговор повёл, — отхлебнул из рюмки Ягода и поднял глаза на курьера. — Больно уж ушлым он мне показался. Ты как? Не замечал за ним ничего? Чаи-то вместе гоняете…

— Есть соображения.

— Валяй, выкладывай.

— Разговорились тут мы. Ну и сболтнул, мол, Файку Каплан спалил по приказу… — Финн замялся.

— Ну, говори, говори, — поторопил Ягода. — Смерти в глаза насмотрелся, а здесь робеешь?

— По приказу Якова Михайловича.

— Свердлова?

Финн молча кивнул, пряча глаза.

— Спалил! Он?!

— В бочке. Уже после того, как расстреляли её.

— Врёт, паршивец!

— Вот и я…

— Его там и в помине быть не могло. Читал я её дело. Среди тех, кто сволочь ту уничтожил, никакого Штоколова не значилось. — Ягода свежел на глазах, собрался в пружину, словно минутами назад не расползалось его тело по столу.

— Как же так!

— А тебя хвалю, Сава.

— Я уж было совсем ему доверился. Мы тут с ним о процессе судебном калякали. Он же, гнида, у нас почти с месяц!

— Учил я тебя с новичков глаз не спускать, пока сам команды не дам…

— Виноват, Генрих Гершенович, — вытянулся финн.

— Не кори себя. Проморгали мы оба. Но это дело поправимое. А тебя хвалю.

— Что же теперь? Как с ним работать?

— Не твоя забота, — поморщился Ягода, в зубах поковырялся. — Нашкодить он не успел. Так?

— Да, вроде… — в растерянности мялся финн. — Я с ним особенно бесед не разводил… Насчёт эсеров, о приговоре судачили. Он вроде всё правильно галдел. Расстрелять, мол, надо было. А больше ничего. Сбрехнул, выходит, про себя.

— Ты не волнуйся. Это он себя в твоих глазах возвысить хотел. На этом и прокололся. А ты оставайся с ним прежним. Пусть и далее заливает. Где-нибудь на серьёзном попадётся, если действительно приставлен вынюхивать. Вида не подавай, что подозреваешь. Тут перегибать нельзя.

— Кого же средь нас подозревать?! — взвинтился Саволайнен. — Нас с вами, Генрих Гершенович? Да мы ж!.. У вас вон!.. — И, задохнувшись, закашлялся.

— Спокойно, спокойно, Сава. Раньше следовало тебе глаза открыть. Но думал, сам разберёшься. Тут же на всех углах уши. — И смолк, поморщился. — Да чего виноватых искать. Мне наука. — Ягода, глубоко затянувшись папироской, со злостью воткнув окурок в пепельницу, долго, сосредоточенно мял.

Финн, обычно невозмутимый, скрежетал зубами.