Окаянные
Шрифт:
— С возвращением, Генрих Гершенович! — приветствовал и следом подскочивший помощник Филозов. — И с выздоровлением!
Кабинет никогда так не сверкал чистотой, а воздух, казалось, прозрачный и посвежевший от исчезнувшего вечного табачного тумана, кружил голову. Или она кружилась сама собой после долгой лёжки на подушках, пахнувших карболкой.
— А где всё? — рванулся Генрих к столу, на крышке которого вечно громоздились папки и бумаги.
— Дело у меня в сейфе, — поспешил успокоить его Саволайнен.
— Конверт там был с листками вонючими?
Саволайнен исчез и мигом возвратился.
— Вот всё. Личное дело Буланова, — протянул он папку. — С того самого раза так у меня и лежало.
— А Кунгурцев забыл забрать? — вороша листы, никак не мог добраться до корки Ягода. — Что это с ним? Он же больше, чем на сутки даже мне не доверял дел…
И смолк, вскинув глаза на курьера:
— Где? Где конверт?
— Всё что было… — смутился Саволайнен, и бледность проступила на его щеках. — Никакого конверта.
— Ну вот же! Здесь прилеплен был! — ткнул в оставшееся пятно на корке Ягода. — А пакет с бумагами?
— Генрих Гершенович, божиться?
— Листы, листы! Они оставались на столе?!
— Только дело! — вытянулся в струнку курьер.
— Это что же?.. Выходит, у нас… Выходит нас…
И задохнулся не договорив, не сел, а рухнул на стул Ягода.
Долго длилась мрачная тишина, наконец его пробило.
— Зови Кунгурцева, — не подымая головы, сиплым голосом подал команду Генрих.
— Антона Казимировича?
— Казимирыча, Казимирыча! Того самого, который мне дело это давал месяц назад. Он что же за всё это время не удосужился побеспокоиться что с делом?
— Похоронили мы его, — выдавил из себя Саволайнен.
— Что?!
— Вас в больницу увезли, и в тот же день Владимиру Ильичу известие пришло с Кавказа — Инесса Фёдоровна [47] скончалась.
— Арманд?! Он же сам её туда лечиться отправил. Орджоникидзе поручил оберегать… Там же дикие банды свирепствовали. Бои не утихали. И ехать она не желала. Убили?
47
И.Ф. Арманд, урождённая Элизабет Пешё д'Эрбанвилль (1874–1920), француженка, известный деятель российского революционного движения. Оставив семью, увлеклась революцией, в 1904 г. вступила в РСДРП, в 1909 г. встретилась с Лениным, стала его доверенным лицом и по мнению ряда историков его любовницей, в 1919–1920 гг. возглавляла женский отдел в ЦК РКП(б), умерла от холеры в Нальчике, заболев на станции Беслан.
— Вспышка холеры. Зараза, оказывается, там полыхала…
— Холера… Вот те раз.
— Её тело оттуда в свинцовом закрытом наглухо гробу поездом везли. Так, не открывая, под "Интернационал" и хоронили на Красной площади. Ильич плакал.
— Ильич… Ильич, конечно…
— Так за гробом и шёл до конца.
— Ты знаешь, кем она для него была? — не сказал, а тихо выдохнул.
— У нас уже рассказывали разное…
Они помолчали.
— А Казимирыч? — вспомнил не подымая головы Ягода.
— И он умер вскоре.
Генрих тупо уставился на курьера, словно не услышал или не понял.
— От той же заразы. Феликс Эдмундович направил его с нашими бойцами гроб с Инессой Фёдоровной сопровождать. А на Кавказе вообще сплошная чертовщина. Орджоникидзе никак с беляками не справится, добивает, а с заразой, с холерой той и воевать некому. Людей косит без разбора. В Беслане нашего Казимирыча, видать, она и прихватила. Не поверите, Генрих Гершенович, у нас в Кремле, я слыхал, от неё несколько человек умерло. Мальков Павел Дмитриевич [48] бегал, говорят, к Ленину жаловаться на загаженность во дворе Кремля, дохлых собак и кошек полно, грязь жильцы развели, недолго до эпидемии.
48
П.Д. Мальков (1887–1965) — советский военный деятель, занимавший в годы Октябрьской революции и Гражданской войны должность коменданта Смольного и коменданта Кремля.
— Не болтай лишнего. Чтоб в Кремле да такое!
— Навели порядок после коменданта…
— Значит, личное дело Буланова у тебя в сейфе так и хранилось?
— Вот, — протянул ключ курьер. — Если б кто и заикнулся…
— А Казимирыча, значит, похоронили…
— Там же. На Кавказе остался лежать наш боевой товарищ.
— И тоже в закрытом гробу?
— Чего не знаю, того не знаю.
Дерзкое похищение бумаг бросало тень на его репутацию безукоризненного чекиста, но не это было главным; откровенно циничный плевок в лицо Генрих не мог расценивать не иначе как наглое оскорбление его чести и достоинства. Мысли бежать и докладывать Дзержинскому о случившемся чепе, хоть это и требовала инструкция, даже не появлялось. Он твёрдо решил докопаться до истины сам, а уж отыскав паршивца, думать, как наказать или… Или выстелить его подстилкой под ногами, превратить в послушную шавку-шестёрку для собственных интриг, преданным слугой пожизненно, ибо за совершённое маячила тому стенка и 9 граммов стали в затылок.
Разгадать
Теперь же проступок, наглое хищение бумаг из кабинета высшего руководства и, конечно, уничтожение их — в чём Генрих не сомневался — представлялся чрезвычайным происшествием и оборачивался для злодея одним неумолимым последствием — рассмотрением на заседании Президиума Комиссии и расстрелом. Гадая о причинах, толкнувших пензенского писаря решиться на подобное, Генрих, довольно глубоко изучивший его скрытые авантюрные способности, поначалу полагал, что Буланов, всё же поделившись своей тайной с Аустриным и выслушав его, несомненно, отрицательную эмоциональную оценку собственной глупости, сообразит без приглашения постучаться однажды в дверь его кабинета и покаяться, распинаясь в желании искупить вину, надеясь, что раз о чепе не затрезвонили, значит, о нём не доложено Дзержинскому, или Ягода решил не давать ему хода, спасая своего давнего сослуживца — курьера Саволайнена, ведь и тому грозили серьёзные неприятности за проявленную халатность.
Однако дни летели, а Буланов не объявлялся.
Генрих ждал развязки, а потеряв терпение, решил действовать сам. Ему был необходим лишь случай. И он представился.
Дзержинский отправил Аустрина на неделю за Урал с серьёзной ревизией в одно из неудовлетворительных губернских подразделений. Устав тащить кота за хвост, Генрих, проявляя инициативу, пригласил Буланова к себе под пустячным предлогом и, застав врасплох, ошарашил вопросом в лоб. Тот, потеряв лицо, дрогнул, долгие гадания на кофейной гуще и ожидания неминуемого возмездия доконали его. Развязать язык запуганному до смерти мерзавцу особого труда не доставило. Но Буланов всё же оказался твёрдым орешком и раскололся лишь наполовину. Генрих чувствовал это и не льстил себе. Пензенский писарь признал "отчёты" своими. Он рассказал, что готовил их по приказу начальника ЧК Аустрина, но кому они предназначались, как ни бился Генрих, не назвал. Твердил, что Аустрин не посвящал его в эти вопросы и отправлял их в Москву специальным курьером, который потом погиб в самом конце мятежа в перестрелке с бандитами. Канули в небытие и сами "отчёты". Когда он принёс их начальнику, Аустрин разгневался, приказал немедленно положить на место, но было поздно — спохватившийся помощник Ягоды — Филозов, поднявшийся в кабинет после того, как бесчувственное тело поместили в автомобиль, уже хозяйничал, прибирая на столе и укладывая всё в раскрытый сейф, а возвратившийся затем Саволайнен дежурил в приёмной пуще сторожевого пса. Время было упущено и, когда Ягода прибыл сам живым и здоровым, Аустрин хотел сжечь злосчастные "отчёты" — Генрих оказался прав в своих догадках — они были секретными доносами и в них содержалась информация на пензенских партийцев высшего звена Кураева, Минкина, и даже на Евгению Бош, о превышении полномочий, о рядовых коммунистах и чекистах, расстрелянных лично Аустриным без осуждения на Комиссии. Несчастные были уличены в том, что наивно замышляли добраться до самого Ленина и сообщить ему факты бесчеловечного истребления невинных заложников, не принимавших участия в вооружённых столкновениях крестьян. Как поступить с этими "отчётами", фактически компрометирующими его, Аустрин не сомневался, однако считал, что раз сам направил их начальству, то признался, и если должен понести наказание, то понёс бы его в своё время, а вместо этого был поощрён повышением и в звании, и по службе. Смущало его одно — компрометирующие бумаги, не пущенные в ход, были почему-то кем-то сохранены и оказались не в его личном деле, а в деле подчинённого Буланова. Припрятаны на всякий случай?.. А вдруг пригодятся?.. Но зачем?.. Для какого-то шантажа?.. Чтобы держать его в узде?.. Но, значит, не верят ему?.. Кому он этим обязан?.. Неужели кем-то из высших лиц дана такая команда?..