Охотник

Брайт Камли

Надо было начинать разговор. Во-первых, по рангу, а во-вторых, потому что именно Найл настоял на этой встрече.

Но вот только как, с чего?

Конечно, Юс (так звали смертоносца) его чуть не убил, но сам он также стал объектом нападения. И это потрясающе усложняло дело: прощение и сочувствие человека, пусть даже его и называют посланником богини Нуады, — что может быть оскорбительнее?

Впрочем, как и любые разговоры, связанные с его, Юса, позором. Легче умереть. Он так и сделает: он уже себя приговорил — осталась чистая формальность: суд.

Найл достаточно хорошо знал смертоносцев:

пытаться что-либо изменить — по меньшей мере наивно.

С другой стороны, хотя бы попробовать стоило, во всяком случае затем, чтобы узнать, кто отдал приказ бросить камень. Юс ведь находился какое-то время в мысленном контакте с Неизвестным. Только вот захочет ли Юс говорить…

— Мне нужна твоя помощь…

— Справляйся один… человек…

От неожиданности Найл вздрогнул: поразила его даже не грубость (слово «человек» на языке пауков считалось оскорблением), а то, что Юс так быстро «заговорил».

В каком-то смысле это уже было некоторой удачей.

— Да, я человек, но я имею голос в суде, и если скажу «нет», ты останешься жить. Вместе со своим позором…

Найл не успел закончить — Юс хлестнул ненавистью с такой силой, что правитель почти задохнулся. Казалось, ужас, который испытывали до него перед смертоносцами все предшествующие поколения, передался ему в эту минуту и, наверно, бы убил, но Юс вовремя одумался. Он был совсем молод, и где-то глубоко-глубоко в его сознании крошечной искоркой промелькнула надежда.

Тяжело дыша, Найл сполз с подоконника на пол и прислонился спиной к стене. Вот что значит потерять бдительность. Надо было думать, что Юс не в себе и вряд ли до конца способен контролировать свои поступки.

Хорошо еще, отражатель мысли находился в нерабочем состоянии, а то бы… Как только Найл стал правителем города пауков, он перестал носить ментальный рефлектор, но сегодня утром вынужден был снова прибегнуть к его услугам.

Память зачем-то продолжала — раз за разом — воспроизводить только что происшедшее, смакуя недавно пережитый страх. Найл с трудом заставил себя отвлечься и подумать о деле, ради которого пришел: уходить отсюда ни с чем он не собирался.

— Ты его боишься? — спросил Найл, на всякий случай заслоняясь от возможного удара, но его не последовало: Юс только еще больше сжался у себя в углу.

— Ты его боишься, — констатировал Найл.

— Нет.

— Ты ведь можешь ему отомстить.

— Все равно.

— Почему? — пытаясь проникнуть в наглухо закрытое сознание смертоносца, Найл нажимал то на одну болезненную точку, то на другую — что называется, подбирал ключи, но пока без всякого толку. Каково же было его удивление, когда невидимая дверь неожиданно распахнулась сама, и в его воображении возникла следующая картинка: густая паутина, крошечный, видимо, совсем недавно родившийся паучок и рядом мать…

Вообще-то, Найл смутно представлял себе взаимоотношения самцов и самок: смертоносцы не любили об этом распространяться. Кажется, взрослые самцы «покупали» матерей для своих будущих наследников — продолжателей рода. Однако здесь все было как-то нетипично: этот вот паучишка родился явно не по заказу — скорее по взаимному желанию. Найл даже бы сказал… Нет произнести «по любви» применительно к паукам не получалось даже мысленно, тем более он даже не представлял, поймет

ли его Юс. Но тот прекрасно понял, и его ответ сопровождался ощущением, похожим на насмешку:

— Думаешь, только вы… — во второй раз он не сказал «люди», видимо, к нему уже начало возвращаться самообладание, — так умеете? Хотя теперь неважно… — возникшее ненадолго оживление тут же погасло: Юс снова захлопнул «дверь», но этого было достаточно.

Вот тебе и на: смертоносцы на протяжении нескольких веков так тщательно вытравливали из людей все человеческое, чтобы в конечном счете стать на них похожими. Трагедия Юса была теперь совершенно ясна. В далеком прошлом сам смысл существования самца заключался в воспроизведении себе подобных — дальше он мог умирать. Вайг рассказывал, что у некоторых видов менее разумных пауков самка вообще съедает самца после совокупления.

У смертоносцев статус самки тоже всегда был выше, но и самец в свою очередь занимал определенное положение, которое потом передавалось потомкам. И вот Юс, исполнив свое биологическое предназначение, одним лишь социальным поступком все перечеркнул. Теперь уж Найл тем более не собирался отступать:

— Ты мог бы хотя бы попробовать что-нибудь исправить, — осторожно начал он.

— Уходи.

— Ты сдаешься раньше времени! — Уходи, — Юс угрожающе поднялся. Он был очень, очень крупным и сильным, но одновременно в нем чувствовалось и своеобразное изящество, а его блестящая шуба казалась на удивление шелковистой…

Он хотел реванша. Хоть в чем-нибудь: только тогда ему можно было жить дальше — хоть малейшее оправдание перед собой, таким молодым, еще недавно таким непобедимым…

И Найл все понял, и решил, что игра стоит свеч. Во всяком случае успел подумать, что играет он, потому что уже в следующую минуту невольно превратился в игрушку сам…

Прыжок Юса был ошеломляющее стремительным и мощным. Найл ощутил мгновенную боль и вслед за ней странное оцепенение. Однако это не было похоже на сонное равнодушие, о котором рассказывал когда-то дед Джомар. Смертоносец ввел яда ровно столько, чтобы человек не мог сопротивляться, не мог позвать на помощь, но ощущал боль и главное — страх! Он обвивал паутиной нарочито медленно, каждым движением подчеркивая свое превосходство, наслаждаясь беспомощностью жертвы. Затем, перекинув несколько клейких нитей, заставил превращенного в кокон человека качаться между полом и потолком…

Быстро застывающая паутина больно врезалась в тело, но вместо естественного желания освободиться Найла охватила дикая паника, что он связан слишком слабо и вот-вот сорвется, упадет. Еще бы: он висел над пропастью; ветер раскачивал легкую, почти невесомую паутину, и с каждым порывом темнота внизу приближалась, раскрывая хищную бездонную пасть. Найл пытался кричать, пытался звать на помощь, но он был совсем один…

И тут неожиданно появилось оно. Большое, сильное и доброе. Главное, очень-очень доброе. И оно его спасло: подняло высоко-высоко, и мерзкая пропасть исчезла… Но нет! Доброе, милое, великодушное существо, оказывается, голодно. Разве можно терпеть подобную несправедливость — от горя у Найла разрывалось сердце, и как он обрадовался, узнав, что способен сам, своим телом насытить ненаглядного спасителя. Надо только постараться сделать мягким…