Охота на эльфа
Шрифт:
5
Линдеманн находился в непосредственной близости от закладки Си-4 весьма солидной массы, вот почему его труп ни в одном из протоколов опознания не значился. Эльфа и Нику от эпицентра взрыва отделяло несколько метров, благодаря этому изучение фрагментов тел позволило экспертам предположить: они двое в момент гибели стояли крепко обнявшись.
Ну, а результаты теракта в целом получились довольно бледненькие: погибших всего пять (с Линдеманном в комнате были двое телохранителей), пострадавших — тринадцать (десять человек из обслуги резиденции с несерьезными травмами и три случайных пешехода с
До самолета мы добрались благополучно, даже стрелять не пришлось. Документы предъявляли повсюду, где надо, держались индеферентно. И только Циркач был какой-то серый с лица.
— Ты, наверно, в Нику влюбился, которую не видел ни разу, — пошутил я более чем мрачно.
— Наверно, — сказал Циркач и гадко отпарировал: — А ты, наверно, в Эльфа влюбился.
Он был почти прав. Такие люди, как Юриуш Семецкий, мягко говоря, не часто встречаются, и отношение к ним у меня особенное. Нет, я не слишком верил его пьяному ночному монологу, заимствованному из какого-то фантастического романа, а последние слова про Нику звучали и вовсе полнейшим бредом. Но с другой стороны, я чувствовал явное раздвоение сознания, будто бы одна половинка мозга, сохраняла здоровый скепсис, а другая истово верила во всю эту романтическую чушь. Ведь была сигарета, зажженная от пальца, и был Вроцлав, где он убежал после дозы мощнейшего анестезирующего средства, и было досье на Эльфа, в котором подтверждалась его многократная гибель…Впрочем, утомленные половинки моего мозга конфликтовали между собой вяло. Главным было совсем иное ощущение — дьявольская смесь восторга и горечи утраты.
Весь опыт общения с Эльфом заставлял меня восхищаться этим человеком.
— Он был сильнее меня и так и ушел из жизни победителем. А ты говоришь, «влюбился»! Смешной ты, Циркач!..
Последние слова я, кажется, произнес вслух.
Циркач не ответил.
Мы сидели в ресторане аэропорта Фюльсбюттель в ожидании рейса на Москву, и на меня вдруг навалилась такая тоска! Вы не поверите, почудилось, что жить на этом свете больше не за чем. Что я уже все-все сделал — и хорошее, и плохое, и для своей страны, и для своей планеты, — и теперь вообще не нужен никому. Даже моим друзьям. Даже моей Шушуне, потому что теперь я стал другой, я — уже не я, потому что мир опустел без Эльфа…
Дурдом!
Я зажмурился. Помотал головой и сказал:
— А что, ребятушки, давайте закажем себе литр водки и все вместе выпьем на посошок!
— И ты? — осторожно поинтересовался Фил.
— Ну, конечно, работа-то закончена. Что я, не человек?
Я уже встал и решительно двинулся к стойке бара.
Фил догнал меня. Сгреб в охапку и потащил обратно к столу:
— Только не это!
Я подчинился, сел. Шкипер проговорил тихо:
— А может, правда, выпить? Чего такого?
— Да ты что? — зашипел на него Фил. — Чечню забыл, что ли? Или не знаешь предыстории? У Крошки с каждой дозой эффект получается все мощнее. Если он сейчас выпьет, он же до Москвы пешком пройдет быстрее самолета и живого места по пути не оставит…
Фил нес чудовищную ахинею, я даже хотел засмеяться. Но вместо этого сжал кулаки до белизны в костяшках, уронил на них голову и заплакал.
6
Генерал-майор Кулаков притащился
Я уже успел перезабыть многое из того, что случилось летом, и начал путаться в фамилиях персонажей, точно так же, как в Берлине путался в названиях улиц. Дагестан меж тем уже полыхал вовсю. В Москве грохотали чудовищные взрывы, хоронившие под обломками домов десятки и сотни людей. Стамбульский и даже гамбургский теракты казались рядом с ними несерьезными, опереточными. Короче, полным ходом шла самая настоящая война в России, а параллельно — предвыборная компания. Одно к другому как бы не имело никакого отношения, и это было противно.
Внезапно вспомнилась давнишняя история с нашим увольнением из славных рядов легендарной и непобедимой.
— Дядя Воша, а вот скажите, я ведь так и не спрашивал ни разу, почему нас вышибли тогда из штатных бойцов «невидимого фронта»? То, что не за нарушение Устава, я и сам понимаю.
— Ты удивишься, Крошка, но ответ будет очень коротким. После знаменитой атаки под Бамутом, они там, наверху элементарно наложили в штаны. Испугались всех вас пятерых, но особенно тебя. Непредсказуемый боец спецназа — это страшное оружие.
— Мы — оружие? — удивился я.
— А кто же вы? Смири гордыню. Вы очень опасное оружие, вот и решили держать вас на некотором расстоянии от Конторы. Но уничтожать физически — это было немыслимо — слишком дорогой человеческий материал.
— Значит, вы нас — вот так, — сказал я. — Оружие, материал… Носом в дерьмо и ещё повозили там. А мы-то… Верой и правдой…
— Огнем и мечом, мытьем и катаньем, в хвост и в гриву, — передразнил Кулаков. — С кем ты вздумал считаться, Крошка? С бездушной государственной машиной? Так она не способна на любовь. Ты лучше вспомни, как я к тебе в первый раз приехал.
— Сюда? — решил уточнить я.
— Ну, конечно. Ты ведь, кажется, сразу купил этот дом и решил жить тихо, гончарное дело осваивать, сына растить…
— Было такое, — вспомнил я очень отчетливо. — А вы мне тогда напомнили, что КГБ в отставку не уходит, и работенку предложили. За деньги.
— Ну, и что ты мне ответил? Историческую фразу, ядрена мать: «В гробу я видел ваше КГБ и все его новые инкарнации, но за Россию воевать пойду!»
— Да уж, — ухмыльнулся я. — Прямо политрук Клочков: «Велика Россия. А отступать некуда…»
— Между прочим, — поведал дядя Воша, — ничего такого политрук Клочков не говорил, то есть рассказать об этом было некому. Панфиловцы-то все погибли, а знаменитую фразу сочинил журналист из «Красной звезды» Александр Кривицкий.
— К чему это вы? — не понял я.
— Да так, — пожал плечами Кулаков. — Просто повсюду вранье…
— Кстати, о вранье. Вы знаете, кто заказывал и готовил взрывы в Москве и Волгодонске?
— Конечно, знаю, — кивнул дядя Воша грустно.
— И, конечно, не скажете.