Ограбить Императора
Шрифт:
Селиверстов едва кивнул: это уже кое-что.
– Та-ак… Значит, они сначала выгрузили из экипажа чемоданы и сложили их в грузовик…
– Точно так. Только лишнее они выбросили.
– Куда же это они выбросили? – нахмурился сыскарь. Медлительный свидетель его раздражал.
– Там ведь мусорка была. Я ведь уже говорил… – удивленно протянул свидетель. – Некоторые чемоданы они открывали, просматривали, а потом на свалку сбрасывали. А этот высокий в серой папахе подошел к бумагам и зажигалочкой подпалил. Зажигалка у него знатная,
– Сейчас поедете с нами. Покажете, где это место, – поднялся сыскарь, подхватив с вешалки пальто. – А потом и о вознаграждении поговорим!
Некоторое время Евгений Карлович сидел неподвижно, пытаясь осознать произошедшее. Еще каких-то несколько дней назад он считался весьма состоятельным человеком, с оптимизмом заглядывал в будущее, полагая, что на новом месте, где-нибудь в Париже или в Лондоне, восстановит утраченные позиции и займется тем, что у него получалось лучше всего и к чему он ощущал подлинное призвание – изготовление ювелирных изделий. Большую часть талантливейшего коллектива удалось сохранить: большинство мастеров оставались с ним, меньшая часть перебралась за границу и ожидали его распоряжений, чтобы вновь заняться любимым делом. Но теперь Фаберже понимал, что мечтаниям не суждено исполниться.
Все рухнуло в одночасье. Самое скверное – быть похороненным под обломками собственных иллюзий. Теперь он нищий и мало чем отличается от горничных, убирающих комнаты его дома.
Гнетущую тишину прервал телефонный звонок. Подняв трубку, Фаберже выдавил:
– Слушаю.
– Евгений Карлович, скажите, что все это неправда! Что ограбление вашего дома – всего лишь сплетни базарных торговок! Умоляю вас! – Евгений Фаберже узнал голос Эдварда Модестовича, отдавшего ему на хранение свои ценности. – Мы тут с Константином Леонидовичем не знаем что и думать.
– Это правда, – обреченно признался Евгений Фаберже. – Нас ограбили… Вынесли все, что у меня было. В том числе драгоценности людей, доверившихся мне… В целом на сумму около восьми с половиной миллионов рублей золотом.
– Боже мой, боже мой… – простонал на том конце провода Эдвард Модестович.
– К сожалению, я не могу вам помочь или хотя бы компенсировать часть ваших потерь, потому что я сам сделался нищим… Хотите услышать утешение? Его нет. Можно ли вообще подобрать такие слова? Меня бы самого кто утешил.
– Но ведь этим делом занимается ЧК, они наверняка что-нибудь отыщут! – цеплялся Эдвард Модестович за последнюю надежду.
– Не тешьте себя иллюзиями, Эдвард Модестович. Даже если они и найдут что-то, я не уверен, что нам из этого что-нибудь перепадет. Наши ценности они отчего-то считают своей собственностью.
– Ведь Советская власть…
– Извините, мне трудно говорить… Мне нечего добавить к тому,
В кабинет неслышно вошла Августа Богдановна и попыталась успокоить сына:
– Ну, чего же ты, Женя. Может, все еще и образуется. Ведь нам же обещали помочь. Ищут!
Евгений Карлович обхватил ладонь матери обеими руками, притронулся к ним пересохшими губами и произнес:
– Уже ничего не будет так, как прежде… Мы разорены. Нам уже никогда не вернуть того, что мы потеряли. Нужно сохранить хотя бы крохи из того, что у нас еще имеется.
– Но у нас есть филиал в Москве, – негромко напомнила она.
– Матушка, его уже нет… Я тебе не хотел говорить, пришла телеграмма от Саши… Он сообщил, что на Московский филиал уже наложили арест. Мы не можем взять оттуда ни гроша! Ни одной броши!
– Неужели у нас ничего не осталось? – растерянно проговорила Августа Богдановна. Родившаяся в достатке и привыкшая с малолетства к роскоши, она даже не могла предположить, что может быть как-то по-другому. Будущность виделась ужасной.
– Есть только крохи… Они находятся в самых разных местах. Я сам не в курсе всего этого. Но об этом знает Отто Бауэр. Где он сейчас?
– У себя в кабинете.
Решительно поднявшись, Евгений Карлович зашагал по длинной ковровой дорожке, заглушавшей его скорый шаг.
Отто Бауэр, главный бухгалтер «Товарищества», сидел за своим столом в широком черном кресле и что-то писал на листке бумаги. Увидев вошедшего Евгения Карловича, он поднялся.
– Даже не знаю, как вас утешить. Евгений Карлович… У меня просто нет слов. Но, может, все еще образуется, делом занимается лучший сыщик Петрограда. Я наводил о нем справки…
– Я уже слышал сегодня подобные слова, очень хотелось бы верить… Хотя мы уже никогда не сумеем восстановить «Товарищество» в прежнем виде.
– Боюсь, что вы правы.
– Вы не могли бы мне сказать, чем мы располагаем на сегодняшний день? Что еще осталось?
– Как раз этим я сейчас и занимаюсь. Вы мне поручили ликвидировать дела «Товарищества» в Петрограде…
– Думаю, вам придется заняться ликвидацией и в Москве. Я получил депешу, что все наши драгоценности арестованы…
– Ах, вот как…
– Но кое-что еще имеется в личных сейфах, в закладах, в бумагах, так что вам нужно будет все это подсчитать. Как вы думаете, сколько мы еще можем наскрести?
Отто Бауэр на минуту задумался.
– Я сейчас не могу прямо так сразу сказать… Но полагаю, – полистал он толстую тетрадь, – что осталось где-то на двести пятьдесят тысяч рублей. Конечно, оставшиеся ценности трудно сравнить с теми, что увез с собой Карл Густавович, и с теми, что находились в норвежском посольстве… Но среди тех, что остались, тоже имеются весьма достойные вещи. Взять хотя бы бриллиантовую диадему, сделанную еще Михаилом Перхином…