Ограбить Императора
Шрифт:
– Как же тебе это удалось раздобыть?
– Это неважно… Но не волнуйся, крови на них нет.
Элеонора закрыла коробочку и положила ее обратно в саквояж.
– Хорошо. Давай с тобой уедем… С такими деньгами мы будем желанными гостями в любой стране мира. Хочешь, поедем в Италию? В Ниццу!
– Ты это говоришь всерьез?
– Как никогда прежде.
– Раньше ты мне не говорила таких слов.
– То было раньше. За последнее время многое изменилось. В том числе и в отношениях между нами.
Василий Большаков крепко прижал к себе Элеонору –
– Все это я делал для тебя. А знаешь, давай уедем. У меня в Риге живут родственники, можно поехать к ним. Не будем тянуть время, давай завтра поедем!
– У меня завтра будут дела, – чуть помешкав с ответом, произнесла Элеонора. – Неужели ты думаешь, что мне не с кем проститься в родном городе? Лучше послезавтра, договорились?
– Хорошо, я тебя понимаю. Только никому ни слова о наших планах.
– Мог бы не говорить, я уже взрослая девочка.
Быстрые тонкие пальчики расстегнули его ворот, скользнули ниже, губы ткнулись ему в грудь и поползли ниже, оставляя влажный след.
– Как я по тебе соскучилась, – произнесла Элеонора, как выдохнув, – ты даже не представляешь…
Большаков пришел к Урицкому на следующий день и, стараясь не отводить взгляда, сообщил:
– Конек сумел спрятать где-то саквояж. А может, передал его своему сообщнику. Мы перерыли весь город, но пока так ничего и не нашли.
Начальник петроградской ЧК нахмурился:
– Вот что я вам скажу, товарищ Большаков. Речь идет об огромных деньгах. Если в ближайшее время вы не найдете этот саквояж… Боюсь, что у вас могут быть большие неприятности.
– Я вас понял, товарищ Урицкий, сделаю все возможное, чтобы найти пропавшие ценности.
– Уж постарайтесь. Что у вас там еще?
– Нужна ваша подпись, Моисей Соломонович, – положил Большаков на стол четыре листка бумаги, соединенных между собой большой толстой скрепкой.
– А это еще что такое?
– Это расстрельные списки контрреволюционеров, – ответил заместитель.
Моисей Урицкий внимательно вчитывался в каждую фамилию, все более хмурясь.
– По-вашему, это столь необходимая мера? А другого ничего нельзя было придумать?
– Этот вопрос уже согласован с товарищем Дзержинским. В последнее время контра все более поднимает голову. Если мы сейчас не предпримем решительных мер, то плодами революции воспользуются правые эсеры.
– Вы говорите, правые эсеры… А вот этот юноша, Владимир Перельцвейг, насколько мне известно, он из партии народных социалистов. И потом, он прекрасный поэт. Вы читали его стихи?
– Не довелось.
– А вот я читал. Они были опубликованы в «Известиях».
– К сожалению, Моисей Соломонович, даже поэты могут быть контрреволюционерами.
– Не слишком ли часто мы прибегаем к расстрелам?
– А вы думаете, что правые эсеры поступили бы с нами как-то иначе, если бы пришли к власти? Весьма сомневаюсь! Мы бы с вами были расстреляны первыми, а чтобы этого не случилось, мы просто обязаны
– Я против расстрела этих людей.
– Их можно взять в заложники. Это хороший сдерживающий фактор против террора в отношении коммунистов.
– Хорошо, пусть будет так, – сдался Урицкий и поставил под списком подпись. – Но это только на крайний случай. Надеюсь, что до расстрела все-таки дело не дойдет. И еще вот что, возьмите людей и сходите завтра с обыском на Волынский переулок, восемь. К графу Левашову. Сам-то он съехал за границу, а вот его сынок здесь. Посмотрите, может быть, что-то у него и осталось.
Предстоящий обыск в Волынском переулке ничем не отличался от прочих двух десятков, проведенных за последний месяц. В квартире проживал отставной поручик царской армии, двадцатипятилетний граф Левашов. Судя по тому, что в его квартиру нередко заглядывали бывшие офицеры, он уже определился со своим дальнейшим выбором и только дожидался случая, чтобы сполна поквитаться за отнятое Советской властью огромное имение в Орловской губернии.
На всякий случай, кроме двух помощников, Василий Большаков для усиления захватил трех вооруженных красноармейцев.
Дом был добротный, с высокими окнами и большими витринами на первом этаже. Даже прошедший год, напрочь отбивший желание у дворников убираться во дворах, не сумел лишить его былого великолепия. Поднялись по гранитной лестнице на третий этаж и позвонили в дверь. Через минуту она широко распахнулась, и в проеме предстал молодой сухощавый человек с трехдневной щетиной. Лицо опухшее, какое бывает от долгого возлияния. Даже не удивившись гостям, он произнес:
– Господа чекисты, я так понимаю? Уж не на расстрел ли вы меня приглашаете? Так, может, дадите хотя бы в чистое бельишко переодеться, и я ваш!
Лицо хозяина Большакову показалось знакомым, вот только он никак не мог припомнить, где он его видел.
– Не паясничайте, гражданин Левашов!
– Хм… Значит, расстрел откладывается. Ну что ж, еще поживем. Так чем я могу вас порадовать?
– Мы к вам с обыском. – Большаков развернул бумагу перед его лицом: – Вот предписание!
– И вы полагаете, что я буду вам возражать? Мне думается, что вы могли бы обойтись и без предписания. Нынче не те времена, чтобы добиваться санкции прокурора. Прошу! – широко распахнул дверь Левашов.
Первым прошел Василий Большаков, цепким взглядом осматривая окружающую обстановку. Вполне аскетическая, какая встречается у людей, привыкших к самому необходимому и знавших, что в любую минуту могут съехать. На стенах много картин, среди них могли быть даже подлинники известных художников, но разве сейчас этим добром кого-то удивишь? Ими завалены все базары, куда ценнее по нынешним временам золото и ювелирные изделия.
Не обращая внимания на вошедших, бывший поручик поднял со стола бутылку «Смирновской» и налил в стакан до самых краев. Крепко выдохнув, он выпил ее в несколько глотков до капли и аппетитно захрустел большим ломтиком малосольного огурчика.