Огонь на солнце
Шрифт:
Годы летели. Потом родился ты. Когда ты немного подрос, мы уехали из Алжира. Прошло еще несколько лет. И вот однажды, уже после твоего приезда, я получила от Абу Адиля письмо. Он писал, что не забывает обо мне и хочет вновь увидеть меня.
Она опять замолчала, видимо, остановленная волнением.
— Я поверила ему, — сказала она наконец. — Не знаю почему. Может быть, я надеялась начать жизнь сначала, перечеркнув все потерянные годы, исправить ошибки. И вот — снова влипла.
Я зажмурился, потер глаза и снова заглянул в искаженное горем лицо.
— И что же
— Я снова приехала к Абу Адилю в тот большой дворец среди трущоб. Поэтому-то я знаю все о нем и Умм Саад. Остерегайся этой женщины, мальчик. Она работает на Абу Адиля и замышляет погубить Папочку.
— Я знаю. Мать растерялась:
— Ты уже знаешь? Откуда? Я улыбнулся:
— Приятель Абу Адиля рассказал мне. Они уже списали эту даму в утиль. Она вычеркнута из их планов.
— Все равно, — предостерегающе подняв палец, сказала мать, — берегись ее. У нее теперь свои планы. Пожар — ее рук дело.
— Да, ж так думаю.
Ты знаешь что-нибудь о модди Абу Адиля? О его теперешнем модди?
— Да. Этот сукин сын Умар мне все рассказал. Я мог бы заполучить его на несколько минут.
Она глубокомысленно пожевала губами.
— Может быть, я для тебя могу что-нибудь сделать? Из нашей беседы я почерпнул немало важного для себя. Она, можно сказать, ответила на все мои вопросы.
— Ладно, мама, все это — пустяки, — постарался я успокоить ее.
Она опять заплакала.
— Я так виновата, Марид. Виновата во всем, что наделала, и еще в том, что была тебе плохой матерью.
О Боже, где мне было взять силы, чтобы перенести этот приступ раскаяния?
— Мне тоже очень жаль, мама, что я никогда не оказывал тебе должного уважения, — пробормотал я, удивляясь тому, что слова мои были совершенно искренними.
— Уважения, которого я никогда и не заслуживала.
Я замахал руками.
— Давай не будем выяснять, кто виноват больше. Помиримся — и все.
— Быть может, мы сможем начать новую жизнь? — робко предположила она.
В чем лично я сильно сомневался. Трудно начинать все заново после всего, что произошло между нами. Но я должен был дать ей такую возможность.
— Я готов, — откликнулся я. — Ты же знаешь, я не люблю вспоминать прошлое.
Она криво улыбнулась:
— Мне нравится жить у Папочки вместе с тобой, мой мальчик. Временами мне кажется, что я больше не вернусь в Алжир и… ну, ты понимаешь…
Я глубоко вздохнул.
— Мама, я обещаю тебе, — произнес я, — что ты никогда не вернешься к старой жизни. С сегодняшнего дня о тебе будет заботится твой сын.
Она встала и направилась ко мне с распростертыми объятиями, но я пока еще не был готов к проявлению сыновних чувств. У меня вообще с этим проблемы: я всегда был очень сдержан. Конечно, я позволил ей поцеловать меня в щеку и обнять. При этом она что-то пробормотала. Я слегка похлопал ее по спине. Это все, на что я был способен. После этого Эйнджел Монро снова села на свое место.
Она вздохнула:
— Я очень счастлива, Марид. Я не заслужила такого счастья. Мне не надо ничего, кроме обыкновенной, нормальной жизни.
Что бы ей стоило
— И чем бы ты хотела заниматься? — спросил я. Мать нахмурилась.
— Я даже не знаю. Чем-нибудь полезным. Каким-нибудь настоящим делом.
Я представил себе Эйнджел Монро в должности больничной разносчицы передач и немедленно отогнал это нелепое видение.
— Абу Адиль пригласил тебя в город шпионить за Палочкой, да?
— Да, я была полной идиоткой, поверив ему.
— И в каких же отношениях вы расстались? А шпионить за ним в нашу пользу тебе не будет в тягость?
— Я дала ему понять, что его идея мне не по душе, — задумчиво произнесла она. — Если я сейчас вернусь к нему, он может не поверить в мое раскаяние. А может, и поверит. У него большое самомнение. Все мужчины таковы: думают, что женщины ради них готовы броситься в огонь. Наверно, я смогу убедить его. — Она хитро улыбнулась. — Ведь я была хорошей актрисой. Халид даже говорил, что очень хорошей.
Я вспомнил Халида — он был ее сутенером.
— Я подумаю об этом, мама. Не хочу втягивать тебя в опасную игру, но мне хотелось бы иметь оружие, о котором не знает Абу Адиль.
— Во всяком случае, я многим обязана Папочке. Я должна расплатиться с Абу Адилем за то, что он так обошелся со мной, и отблагодарить Папочку за его доброту. К тому же он приютил меня под своим кровом…
Я был не настолько безумен, чтобы дать ей возможность принять участие в развитии событий, но для меня она могла стать незаменимым источником информации.
— Мам, — как бы между прочим спросил я, — ты не знаешь, что означают буквы «АЛ.М»?
— «А.Л.М.»? Понятия не имею. «Ассоциация льняных моделей»? Это профсоюз жуликов, но я даже не знаю, есть ли у них отделение в нашем городе.
— Не ломай голову. А «Дело Феникса» что-нибудь говорит тебе?
Она вздрогнула едва заметно.
— Нет, — выдавила она, — я никогда об этом не слышала.
Однако что-то в ее голосе убедило меня в обратном. Что же скрывала она на этот раз? Оптимизм, внушенный мне предшествующим разговором, иссяк, и я засомневался, в какой мере могу доверять ей. Сейчас еще не пришло время заниматься «Делом Феникса», но когда я выйду из больницы, час истины наконец пробьет.
— Мам, — пробормотал я сквозь зевоту, — кажется, я засыпаю.
— Ну, тогда я пошла, мальчик мой. — Она встала и засуетилась вокруг меня, поправляя простыни. — Я оставлю тебе верблюжье молоко.
— Чудесно!
Она наклонилась и снова поцеловала меня.
— Приду завтра. А сейчас я навешу Папочку.
— Передай ему привет и скажи, что я молюсь о его здоровье.
Мать направилась к выходу, в дверях обернулась и помахала рукой. После чего исчезла окончательно.
Едва она ушла, в голове моей промелькнула мысль, внезапная, как озарение: ведь единственным человеком, знавшим о том, что я поехал в Алжир навестить мать, был Саид Халф-Хадж. Это он познакомил мамочку с Реда Абу Адилем. Это он привез ее в город шпионить за Папочкой и мной. Саид, вне всяких сомнений, работал на Абу Адиля. Он продал меня с потрохами.