Огневица
Шрифт:
— Я бы побывала, Некрас. По сей день помню, как ты мне про домины-то рассказывал, — волосы с лица откинула.
И наново Квит завздыхал. Видел плечо белое, волосы, что золотым светлым медком укрывали девушку, блестели на солнце ничуть не хуже кудели золотой.
— А я по сей день помню, как увидал тебя впервой. Весна ранняя, капель, девки все зубы скалят, а ты идешь, словно во сне. Тогда еще понял, что непростая ты, особая. И глаза твои…окаянные.
— Простая, Некрас. Ничего во мне такого и нет… — голос ее тихо звучал, но все одно, отрадно. — Ищут нас, поди. Найдут ли? Как разумеешь?
— Пока Тишка твой отелится, пока сообразит, что и как, темень падет, — Некрас и имя-то
— Красота? Некрас, чай все всполошились. Думают, нас в живых уж нет. А ты — красота.
— Вот найдут и обрадуются, — ухмыльнулся. — Чего зря метаться? Что? Что смотришь, взглядом жжешь? Ну, хошь, обсохнем и двинемся? Дойдем до Лугани, а там я тебя к отцу с матерью сведу.
Нельга всполошилась, выпрямилась, не иначе позабыла, что без рубахи. Плечи белые, грудь едва прикрыта волосами. Некрас зажмурился и отвернулся, опасаясь себя самого.
— Чего?!
— Того! Нельга, ты как дитя. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Упреждал же, что поведу в дом. Мать привез, отца с места стронул. На тебя смотреть.
— Вот ты… Я ж тебе отлуп дала, какие еще смотрины? Ты чего удумал? — брови высоко возвела, удивлялась. — Ты взаправду, Некрас? В дом меня хочешь брать?
— Я тебе о том уже тьму раз сказал. Что опять-то? Орать тебе в самое ухо? — засмеялся. — Ты мне не веришь? С чего? Я не врал тебе никогда.
Она и замолкла, сидела удивленная, напоминала Некрасу девчонку сопливую, что увидала диковинку небывалую. А потом глазами понежнела, потеплела.
— Не врал. Никогда. И не прикидывался ни разу. Пугал, подкупал и все сразу говорил, думок своих не таил. Некрас, ты ж меня не знаешь совсем. Вот так прямо и возьмешь в дом? Я безродная, небогатая…
А он помолчал, улыбнулся и заговорил:
— В золоте ли счастье, медовая? А то, что род свой утратила, так не беда. В мой придешь, сыновей мне родишь. Токмо уговор, пусть зеленоглазые будут. А что не знаю о тебе, так ошиблась ты. Все, что надобно ведаю. А чего не ведаю, так чую. Гордая, разумная, горячая. Красивая, аж дух захватывает. И живешь по сердцу, не по чужому велению. Не купить тебя, не сломать. Целуешь сладко… — ожег девушку взглядом, заставил румянцем залиться. — Живем однова, Нельга. Я в яви хочу всего самого лучшего. И за тебя похлещусь, поторгуюсь с судьбой-то.
Она молчала долго, Некрас уж дергаться стал. Ужель отворотится? Не поверит? От сердца говорил-то, чистую правду.
— Купец ты. Торгуешься, покупаешь, лучшего ищешь. А о любви мне поешь. Товар я для тебя, а, Некрас? Заело, что отказала тебе? — вроде с ним говорила, а вроде и сама с собой.
— Товар, говоришь? А хучь и так, медовая. Ведь товар он разный бывает. Я тебе расскажу то, об чем никому не говорил. Вот чую, что токмо ты и разумеешь… — вздохнул глубоко и начал. — Я насаду от отца взял, дурень дурнем был. Наука купеческая непростая, я и упирался. Там сторгуюсь, тут деньгу сшибу. Бился за каждую чешуйку, кошель набивал. Злой был до золота, а все, чтоб отцу показать, что не пустобрёх я, а самый что ни на есть купчина. В самый торг пошли мы тихой водой до Нового Града. По пути в Бобры притекли, тюки стали волдохать. Пока копошились, к насаде бабка подошла. Крепкая еще, но уж подалась, сгибаться начала, седая вся и глаза такие, словно в навь смотрит ужо. И ко мне идет, так, мол, и так, помоги, не оставь. Внучка у меня единственная, болезная. Перхает* и днем и ночью, того и гляди оставит
Вскочил, метнулся к воде, да встал как вкопанный. Позабыл, что без одежек, до того ли сейчас? Через малое время, понял — за спиной Нельга. Прижалась, руками обвила, волосами шелковыми коснулась, словно приласкала. Некрас и дернулся, повернулся к ней, ухватил крепко за плечи. А она глаза закрыла, дрожала, словно заяц.
— На меня смотри, не прячь глаз, медовая. Разумеешь ли? Я перед тобой, не иной кто. Сама пришла, стало быть, знала к кому идешь. Я не он, — голос дрогнул, взгляд потемнел.
Нельга глаза и распахнула, а в них свет и морок, чудо чудесное и бездна глубокая.
— Не он, — провела ласковыми ладонями по груди крепкой, потянулась целовать.
Некрас пропал совсем, ослеп и оглох. Чуял только, как сердце бухает — его и ее.
От автора:
Перхает — перхать — кашлять.
Глава 26
Нельга слушала горячие речи парня. Чуяла, разумела, что слова идут от сердца, льются только для нее одной. Смотрела на Некраса, на глаза его яркие, на волосы темные и видела, как тревожится, волнуется пригожий парень.
— Опомнись, моей стань! Все отдам! Что ж ты жилы мне рвешь?! Не видишь, не могу без тебя?! Всю жизнь ждать буду, к тому готов, токмо одна она. Время-то не поворотишь. Сейчас надо любить, сейчас желать, а не тогда, когда одной ногой в нави!
Вскочил, бросился к Мологу и встал. Спина сильная, крепкая, плечи широкие, кожа гладкая… Слова-то его опалили сильно, жаром прошлись по Нельге. Прав, прав он тьму раз! Ведь сама о том думала, сама те же слова кричала светлым богам в миг, когда тоска скручивала туго.
Смотрела на Некраса и понимала — любит он. Верила ему, и радовалась, счастливилась, сияла. Мысль пролетела быстрая и горячая — любить хочу. Сколь дней-то осталось землю топтать? Пусть недолгое время, пусть самое малое, счастливой побыть, понежиться в руках его крепких, послушать речи горячие, любовные.
Встала с травы, вздохнула, скинула с себя испуг и робость, да и двинулась к нему. Об одежках, что разбросала и не думала. Знала, зачем шла…
Приблизилась тихо, прижалась к крепкой спине, обняла руками и задрожала: теплый Некрас, гладкий. Заволновалась Нельга, задышала быстро-быстро, зажмурилась, а он возьми да повернись. Руками в плечи вцепился, и голосом совсем заворожил: