Огненный плен
Шрифт:
Немец чуть притормозил, и этого оказалось достаточным, чтобы мы ушли вперед метров на сто…
— Мазурин, скоро двигатель ухнет!..
— Я знаю, сам тракторы водил! А сейчас просто выдави из этого урода все, что можешь!..
Я рывком опустил рукоятку газа до упора…
Нас обстреливали, колесо люльки уже было пробито, и я мчал по ржаному полю так, как не ездят, наверное, на соревнованиях… Одна-единственная сурчиная нора с вырытым и окаменевшим от дождей холмиком — и мы взлетим с чекистом в небо так высоко,
В какой-то момент, когда послышались угрожающие нотки под моими ногами, я оглянулся.
Мы мчали по полю одни… А в пятистах метрах от нас, спешившись, полтора десятка гитлеровцев, заняв выгодные для стрельбы позиции, поливали нас огнем…
Я слушал пересвист пуль и надавил рукоятку вниз, словно это могло разогнать мотоцикл еще сильнее…
Колесо люльки давно превратилось в лохмотья, я с трудом удерживал руль, и, наверное, не будь этого груза справа, мы бы давно пересекли поле и добрались до леса.
Клекот в двигателе уже не подсказал, а приказал мне сбросить скорость и остановиться…
— Мазурин, до леса — метров четыреста. — Сойдя с мотоцикла, я почувствовал разницу. Меня вело в стороны. Земля, которая всего мгновение назад улетала мне под ноги, вдруг стала. Я тупо посмотрел на расстилавшуюся передо мной рожь. Она продолжала надвигаться на меня, несмотря на то, что стоял я недвижим. — Мазурин, нам нужно успеть до него добраться… Если они возобновят погоню — мы погибли.
— И если продолжим стоять, мы тоже не выживем, — подбодрил меня чекист. — Эх, жаль, «МГ» с люльки слетел…
Сожаления на лице между тем я не заметил. И я знаю почему. «МГ» он не унес бы. Мазурин и винтовку тащил из последних сил.
— Нужно идти, пока… — и я отпустил длинную и пошлую остроту, стараясь поддержать себя и попутчика. Пока — попутчика…
Когда мы уже почти добрались до рощи, раздался протяжный гул. Не сбавляя шага, я задрал голову. Над нами проплывала «рама». Немецкий самолет-разведчик уходил на восток.
— Щупают нас дальше, — прохрипел Мазурин, машинально поднимая винтовку.
Я положил на нее руку и переступил черту, разделяющую поле и лес. Стреляет он, конечно, хорошо, но навредить этому самолету он сможет лишь в том случае, если попадет пилоту в висок. Но прежде пуля вопьется немцу в задницу. А посадить эту дрянь тот сможет и с лишним отверстием в седалище.
Прохлада. Мне было мало ее. Я хотел прохлады жидкой, прозрачной, холодной и в необъятном количестве.
Километр или полтора, но никак не меньше, мы, будто участвующие в соревнованиях подраненные зайцы, скакали по словно специально продуманной организаторами «трассе» — ямы, поваленные деревья, притаившиеся в лесу сучья. И в тот момент, когда меж деревьев замаячил проседью голубой рассвет, я снова схватил Мазурина, который соображал быстро, но из-за потери глаза плохо ориентировался, и повалил на землю. Рухнув на грудь, он икнул от неожиданности и схватился рукой за лицо. Кровь ударила в голову. А это значит, что рана взвыла. Ему сейчас кажется, что из глазницы ручьем хлынула кровь. Положив руку уже ему на спину, я прошептал: «Все в порядке, повязка даже не намокла…»
— Только не издавай звуков, я прошу тебя…
Он
Мы лежали в десяти метрах от поляны внутри леса. А в тридцати от нее, но с другой стороны, на уже выкошенной, отданной под колхозный покос делянке, расположились восемь или десять немцев.
Через минуту я подсчитал — девять.
Стоял стог высотой с двухэтажный дом. Вскоре я сообразил, почему подложка на погонах немцев была розовая, а не белая. Я видел немцев, но не видел танка, а ведь именно розовый цвет у войск СС указывает на принадлежность к танковым частям. Вскоре я заметил торчащий из-за стога ствол с тупорылым наконечником. «Т-II» или «T-III» или что-то другое — в танках я вообще не разбираюсь — мирно покоилось за стогом…
Справа и слева от себя я видел просветы между деревьями — солнечные лучи проливались сквозь них, слепя и грея… Мы словно уперлись в немцев, зайдя в вершину конуса леса. Это был тупик. И просто чудо, что они нас не заметили. И это чудо могло быть разоблачено в любой момент. Треск ветки, шорох — и бежать было бы уже некуда.
— Нам придется лежать здесь… — прошептал Мазурин.
А другого и не оставалось.
И я посмотрел на мертвую корову, от которой один из эсэсовцев отрубал топором ногу.
А потом смотрел, как ловкими движениями он освежевывает ногу. А после — как срезает мясо и рубит на куски…
Запах жаренного на шомполах мяса проникал через наши ноздри в каждую клетку тела.
Опустив головы и не шевелясь, мы мучились от того, что не позволено было даже развернуть шоколад.
Часть IV
Сколько мы лежали? Час, полтора? Я прислушивался к каждому слову, и от того, что слышал, кожа моя покрывалась мурашками. Немцы громко переговаривались и жестикулировали. Настроение у них было прекрасное. Изредка один из них вставал — я различал нашивки унтера — и шел к танку. Сначала я думал, что за стогом они организовали туалет. Но почему ходит один и тот же? Потом я догадался, что он периодически выходит на связь по радиостанции. Его ли вызывают (я не слышал из-за стога работы наушников), или он делал это по собственной инициативе, но, как бы то ни было, возвратившись, он рассказывал о разговоре. Так я был в курсе всего, что происходит.
Его рассказы не интересовали меня до той поры, пока он не вернулся к костру в последний раз и не сообщил, что три часа назад двое пленных убили четырех солдат СС и теперь скрываются в лесах. Забавно было наблюдать, как сразу после этого сообщения трое из девяти пощупали свои автоматы, а двое сходили за ними к танку.
— О чем они говорят? — поинтересовался Мазурин, который тоже все слышал. Но страдал от незнания языка.
— О нас с тобой, капитан. Нас ищут. Сзади надвигается погоня. Похоже, нас не простили.