Огненный плен

Денисов Вячеслав Юрьевич

— Доктор, это… дом, что ли?…

— Вот это и предстоит нам сейчас узнать.

— Сейчас? — удивился Мазурин. Ему казалось — и казалось совершенно справедливо, что эта минута — не лучшее время для начала операции. Ни он, ни я не держимся твердо на ногах. Он прав. Мы еле дышим. Но, в отличие от него, я знал, что дальше мы будем стоять все менее и менее твердо. И потом, есть еще одна причина.

— Вспомните, Мазурин, когда прибывают ваши «воронки» для ареста врагов народа.

— До четырех утра в основном… Да, да, вы правы, — решительно согласился чекист. — Нужно идти сейчас. Вы говорите — четыре утра?… Все

правильно. В это время не подозревающая о коварных помыслах противника сторона пребывает в легком анабиозе.

— Как красиво вы сказали.

— Касардин?…

— Задача номер один — найти еду. Задача номер два: воду. Впрочем, я поменял бы задачи местами. Три: найти медикаменты, если повезет.

Проверив оружие, мы медленно выдвинулись в сторону странно мерцающего в ночи огонька. Мы никуда не торопились. Мы еле переставляли ноги.

— Так что случилось с Шумовым? — спросил я, когда огонек вырос до очертания освещенного странным мутным светом окна.

На этот раз перед нами было действительно село. Стоящий на окраине дом селения близ Умани был единственным, где горел свет…

— Его подстрелили на улице. Я не видел, кто стрелял, но он бежал передо мной и вдруг взмахнул руками. Последнее, что помню, это исказившееся от натуги лицо его и крик «Беги!». Это все, доктор.

…и свет этот странен был тем, что окно едва светилось. Словно кто-то зажег у стекла зажигалку, и не собственно свет, а тепло освещало окно.

Держа автоматы наготове, мы приблизились к дому. Дела складывались таким образом, что ничего другого, кроме знакомства с его обитателями, не оставалось. У нас не было другого выхода.

Приоткрыв дверь, я вошел. Следом за мной, спина к спине, — контролируя улицу, протиснулся Мазурин.

Увиденное меня умилило. Несмотря на то, что руки у меня чуть тряслись от волнения, — я теперь, видимо, в любое помещение буду заходить с трепетом, я опустил автомат и облегченно выдохнул.

У стены молодая женщина в платке качала колыбель. У печи стоял шест с вилкой, в которую была вставлена лучина. Она-то и горела, заливая окно сонным светом. Когда я вошел, женщина перестала петь.

— Тятя… — беззащитно прошептала она. — Свои…

Из-за печи с двустволкой в руках появился высокий мужчина с черной бородой. Лет ему было под пятьдесят, я привык угадывать возраст пациентов почти безошибочно, но в бороде его не было и намека на седину.

Из-за спины его выглядывала крупная женщина — я видел только ее лицо, но и этого было достаточно, чтобы понять — ростом она чуть пониже мужа.

— Здравствуйте, — сказал я и почувствовал, как сильно изменился мой голос всего за один день. Он стал приглушенным и настороженным. Словно это «здравствуйте» произнес кто-то другой, стоявший рядом. — В деревне есть немцы?

— А где сейчас нет немцев? — так же осторожно и почти утверждающе произнес мужик.

— Нам нужно укрыться, — сказал Мазурин. — И, если возможно, поесть.

Мужик поставил ружье за печь. Кивнул бабе, и та засуетилась. Очень скоро мой рот стал наполняться слюной. Крынка с молоком, картошка, огурцы, помидоры… Стараясь не разбудить дитя, тетка накрывала стол с поразительной быстротой. Когда появилось сало, у меня закружилась голова. Всю дорогу я видел перед собой кусок холодного вареного мяса. Не понимаю, почему не котлета дымящаяся, не шашлык, а именно — холодное

мясо. Видимо, в голове работал какой-то механизм, и даже при производстве фантазий он ориентировал мои представления на некую логику. Откуда ночью в крестьянском доме могло появиться горячее мясо? Но мяса здесь не было никакого. Мясо на столах деревенских дымится в конце ноября — декабре, когда режут скот.

Наевшись досыта, я понял, как сильно устал. И сразу заболело все — и бок, сожженный электричеством (я косо посмотрел на Мазурина, не могущего остановиться и жующего картофелины, — он так ел, что казалось — он жует, а не глотает), и плечи, и нога, подвернутая во время артналета неизвестной батареи.

— Нам нужно укрыться и переждать несколько дней, — сказал наконец капитан. — Красная армия погонит врага назад, и тогда мы выйдем. А сейчас мы окружены.

Мужик молчал и чесал бороду. Кажется, прием на временное хранение двоих москалей не входил в его планы.

— Чердак — надежное укрытие?

— А что — чердак? — промычал мужик. — Чердак как чердак… что его хвалить…

— Может, сеновал, загон? — продолжал разведку Мазурин.

— Может, и сеновал…

— А может, ты недослышишь? — делая последние жевательные движения, проговорил чекист. — Или недопонимаешь обстановки? Два командира Красной армии, два коммуниста, советских человека просят у тебя помощи. А ты сидишь и чешешь репу.

Я покосился на Мазурина. Из всех розданных им определений ко мне подходило только «советский человек».

— А шо я могу сробить? Немцы придут, забьют всю родню…

— Так, значит, Красную армию ты встречаешь с оружием, а немцев — боишься? — заводился Мазурин, как и я, чувствуя, что нашему ночлегу здесь не очень-то рады.

— Дозвольте нам только переночевать у вас и набраться сил, — вмешался я. — И если есть, покажите мне все лекарства, что имеются в вашем доме. Мой друг не перенесет еще одной ночи в лесу.

— Тятя…

Посмотрев на молодую мать, я заметил слезы в ее глазах. Круглолицая, румяная, она выглядела простушкой. Чиста и малословна, я сразу распознал в ней сноху. Чувствовалась в этой хате атмосфера, когда хозяин всегда суров и серьезен, но немаловажно для него мнение тех, кто живет в его доме. Назвав его «Михайлой», баба проронила что-то насчет того, что «и наш тоже вот так где-то». По-видимому, это решило исход дела.

— А оставайтесь, кто против? — нехотя выдавил мужик. — Лезайте на чердак, жинка щас туды воду закинет.

Пахло прелым сеном и березовыми вениками. Исполняя волю хозяина, мы зарылись в душистый ворох прошедшего лета. Сверху на сено хозяйка набросала тряпок. На случай скорого бегства мне (не Мазурину, которого по понятным причинам мужик невзлюбил сразу) была выдана холщовая сумка. Помимо завернутого в чистую тряпку куска сала в ней находились еще вареные картофелины — штук десять, несколько огурцов и буханка хлеба. Теперь все выглядело привычным и естественным, хотя еще час назад простая горбушка выглядела Сталинской премией. Мазурин, перевязанный мною хозяйскими тряпками, мгновенно уснул. Я держался и размышлял, что делать дальше. Этот ночлег задержит нас на несколько часов. Об укрытии на несколько дней Мазурин говорил впустую, — оставшись, мы бы задержались здесь навсегда. Решение пробиваться к своим никто не отменял, но мы оба чувствовали, что сил нет…