Огненные палаты
Шрифт:
Все это, разумеется, было иллюзией. Неправдой от начала и до конца. И тем не менее именно это давало старой религии такое влияние, такую власть над людскими душами и умами. Пит с изумлением обнаружил, что даже теперь, после всего того, что он перевидал и выстрадал во имя Бога, он все равно готов повестись на сладкие обещания слепых догм.
– Сын мой? – снова подал голос Видаль. – Почему вы закрыли свое сердце от Божией благодати?
Решающий миг настал. На небе нет замков, как нет и необходимости в посредничестве чужих людей, которые говорили бы от его имени на давным-давно
Если Пит откроется, а Видаль выдаст его властям, пощады ему не будет. Он знавал людей, оказавшихся на дыбе за гораздо менее серьезные вещи. Но с другой стороны, если его друг остался человеком столь же принципиальным, каким был в дни их юности, еще есть шанс, что все между ними можно исправить.
Пит собрался с духом и впервые с тех пор, как вступил под своды собора, заговорил своим голосом, перестав скрывать выговор человека, чье детство прошло на дне Амстердама, приправленный, однако, сочными оборотами, усвоенными за время жизни на Юге.
– Я не смог выполнить своих обязательств. Перед моими учителями и благодетелями. И перед моими друзьями…
– Что вы сказали?
– Перед моими друзьями. – Он сглотнул. – Перед теми, кто был мне дорог.
– Пит, это ты? Неужели?
– Я рад тебя слышать, Видаль, – отозвался тот срывающимся от волнения голосом.
По ту сторону оконца снова негромко ахнули.
– Это больше не мое имя.
– А когда-то было твоим.
– Очень давно.
– Пять лет назад. Не так уж и давно.
Воцарилась мертвая тишина. Потом с противоположной стороны послышалось слабое шевеление. Пит едва отваживался дышать.
– Друг мой, я… – начал он.
– Ты не имеешь права называть меня другом после того, что ты сделал, что ты сказал. Я не могу…
Голос Видаля пресекся. Пропасть между ними казалась неодолимой. Потом до Пита донесся знакомый звук: Видаль принялся барабанить пальцами по деревянной стенке исповедальни. В юности он всегда так делал, когда размышлял над каким-нибудь особенно сложным вопросом права или вероучения. Выбивал ритм на своем столе, на скамье или прямо на земле под вязом посреди двора Коллежа-де-Фуа. Видаль утверждал, что так ему легче думается. Их преподавателей и однокашников это отвлекало.
Пит ждал, но Видаль продолжал молчать. В конце концов гость вынужден был заставить себя произнести намертво вбитую в память ритуальную формулировку, зная, что Видаль, как исповедник, волей-неволей обязан будет ему ответить.
– За все это и за все мои прошлые прегрешения, – сказал Пит, – я прошу у Господа простить меня. Вы отпустите мне мои грехи, святой отец?
– Как ты смеешь! Насмехаться над святым таинством исповеди – это серьезное преступление!
– Это не входило в мои намерения.
– И тем не менее ты произносишь слова, которые, по твоему же собственному признанию, полагаешь не имеющими
– Прости меня. – Пит на мгновение уткнулся лбом в решетку. – Я не хотел тебя обидеть. – Он помолчал. – Тебя не так-то просто найти, Видаль. Я писал тебе несколько раз. Всю зиму в Тулузе я надеялся увидеть тебя. – Он снова помолчал. – Ты получал мои письма?
Видаль ничего не ответил.
– Вопрос в том, с чего ты вообще вдруг стал меня искать. Что тебе нужно, Пит?
– Ничего. – Пит вздохнул. – По крайней мере… я хотел бы объясниться.
– Извиниться?
– Объясниться, – повторил Пит. – То недоразумение между нами…
– Недоразумение?! Ты так это называешь? Так вот как ты успокаивал свою совесть все эти годы?
Пит положил ладонь на перегородку.
– Ты до сих пор злишься.
– Тебя это удивляет? Я любил тебя как брата, я доверял тебе, а ты отплатил мне за любовь, похитив…
– Нет! Все было не так! – воскликнул Пит. – Я знаю, ты считаешь, что я предал нашу дружбу, Видаль, и да, все улики указывают на это. Но, клянусь честью, я не вор. Я много раз пытался найти тебя и положить конец разладу между нами.
До Пита донесся вздох Видаля. Внезапно его охватила надежда, что его слова пробили броню его друга.
– Как ты узнал, что я в Каркасоне? – неожиданно спросил Видаль.
– От служки из Сен-Этьена. Я заплатил ему за эти сведения кругленькую сумму. С другой стороны, я щедро платил ему и за то, чтобы он передавал тебе мои письма, а он, похоже, этого не делал.
Рука Пита скользнула к кожаной суме, переброшенной через плечо. В Каркасон он прибыл по другому делу. Лишь по странному стечению обстоятельств, уже окончательно утратив всякую надежду когда-нибудь снова увидеть Видаля, он случайно заметил его. Чем еще это могло быть, как не стечением обстоятельств? Тех, кто знал, что Пит находится в Каркасоне, можно было пересчитать по пальцам одной руки. В подробности своего путешествия он никого не посвящал. Ни одна живая душа не знала, где он остановился.
– Все, чего я прошу, Видаль, – произнес он твердо, – это час твоего времени – или полчаса, если ты не можешь уделить мне больше. Наша ссора лежит у меня на сердце тяжким бременем.
Пит умолк. Он знал, что, если на его друга слишком сильно давить, результат будет ровно противоположным ожидаемому. Он чувствовал, как сильно бьется у него сердце в ожидании ответа. Все слова, высказанные и невысказанные за время, прошедшее с той ссоры, которая положила конец их дружбе, казалось, висели в воздухе между ними.
– Это ты украл плащаницу? – спросил Видаль.
В его голосе не было ни намека на теплоту, и все же в душе у Пита вспыхнула крошечная искорка надежды. То, что Видаль вообще задал этот вопрос, означало, что у него были сомнения в виновности Пита в том деянии, которое ему инкриминировали.
– Нет, я ее не крал, – отозвался он ровным голосом.
– Но ты знал, что ее собираются украсть?
– Видаль, давай встретимся где-нибудь в другом месте, и я попробую ответить на все твои вопросы, даю тебе слово.