Огнедева
Шрифт:
Творинег только и мог, что развести руками. В деле замужества дочерей решающее слово по обычаю остается за матерью. Сам он не думал, что полянская земля и впрямь на Том Свете, но во многом жена была права. Отдать дочерей на Днепр — почти то же самое, что положить на краду. И не увидишь их никогда больше, и внучков не понянчишь, да и дойдут ли вести — неведомо. Это не на Ильмерь отдать, не в Плесков или Изборск — из этих мест, бывало, приезжали за знатными невестами «далекие» женихи.
— Вижу я, отец, что Белотур-то на наших девок глаз положил, — говорила Милорада мужу, когда гости разошлись.
— Коли мы не отдадим — Вышенька своих отдаст, — отвечал
— Ну, князь Судила-то и нам вот-вот родичем станет, — напомнила Милорада.
— Да станет ли еще? Что Дивлянка с Вольгой круги водит — это дело молодое. Я тоже, бывало, много с кем на Купале яйцами перекидывался, да не на всех женился. Сам князь Судила себе жену из-за моря привез, может, и Вольге там же приглядеть хочет. Или приглядел уже. А главное, если Вышенька и с Полянским князем породнится, то пропало все наше дело. Объявит он себя князем словенским и нас еще заставит дань себе платить. И заплатим, потому как мимо него нам с полянами не торговать. А будет Полянский князь нашим родичем — и мы еще в князья выйдем, потому как Вышенька без нас своих куниц грекам не продаст, пусть хоть подавится ими. А ты-то что думаешь, мать? — спросил он, помолчав. — Девки твои, тебе решать.
— Схожу-ка я к камушку белому, поговорю с Матерями Земли, — с вздохом ответила Милорада. — Ведь девки свои, родные, жалко их.
Но прежде чем она сходила к белому камню, ей привелось еще раз поговорить с Белотуром. С глазу на глаз он был более откровенен и признался, что присматривал невест для своего брата среди знатных дев всех племен, мимо которых лежал его путь.
Девок на свете много, и невесту, как и меха, можно было найти и у радимичей, и у кривичей, не говоря уж об ильмерских словенах. Но ему хотелось добраться до края земли, каковым в представлении полян была Ладога, последнее поселение словен перед Варяжским морем. Очутившись здесь, он ощущал себя волхвом из сказаний, забравшимся в Правь по бобовому стеблю или спустившимся в Навь через дыру в земле. И то ли повлияло на него сознание, что дальше ехать некуда, то ли правда дочери Домагостя оказались красивее всех прочих девиц знатных родов, но Милораде Белотур признался, что именно подобного чуда он и ожидал от такого загадочного и далекого места, как Ладога.
— Видно, самой богиней Ладой эта земля благословлена и в ее честь названа, — говорил он, — если таких красавиц рождает, и живут они тут, как Солнцевы Девы за небокраем. И если дочери твои, хозяйка, по матери из старшего здешнего рода, а по отцу от словенских князей, то иных искать — только черевья даром топтать! Если будет на то ваша воля, к вам и посватаемся!
— Спрошу у богов родных, у предков святых, — ответила Милорада. — Будет их воля — отдадим, не будет — не обессудь, нам ведь о своем роде порадеть надобно.
Назавтра к вечеру ладожская старейшина снова собралась к Домагостю. Иные привели своих дочерей-невест, стремясь показать, что и у них есть что предложить. И хотя ладожская земля породила немало красивых девушек-рукодельниц, даже вредный Честомил, упрямый и несговорчивый Творинег или ехидный дед Путеня не могли отрицать, что обе старшие дочери Домагостя
Теперь Белотур уже прямо объявил о том, что от имени своего брата князя Аскольда сватается к дочери Домагостя Витонежича, старейшины и воеводы ладожского. К которой дочери — он не уточнял, подразумевая, что родители сами решат, какую отдать.
— Ходила я ныне к камушку белому, говорила с Матерями Земли нашей ладожской, — отвечала Милорада. — И сказали мне Матери Земли нашей: судьба дочерям моим — ехать далеко, за леса дремучие, за горы высокие, за реки быстрые. И поведали мне Матери Земли нашей, что суждено из черева дочери моей прорасти дереву высокому, цветами и листьями украшенному, и под ветвями дерева того многие земли и племена укрываться будут. Выходит так, что обе мои дочери могут киевскими княгинями стать. Но двух отдать — много будет, а значит, какую отдадим, ту боги и благословят. И потому, хоть и болит мое сердце материнское, против воли богов не пойду я. Отдадим мы роду вашему, Белотур Гудимович, и брату твоему Аскольду Дировичу нашу дочь в жены.
— Ой, спасибо тебе, матушка! — Обрадованный Белотур вскочил и низко поклонился. Он выглядел таким довольным, будто не для брата, а для себя высватал знатную и красивую невесту с самого края земли. — Которую же отдаете?
— Середняя наша… молода еще. — Домагость глянул на Дивляну, а потом на Вольгу, который, переменившись в лице, впился в него горящим напряженным взором и даже подался вперед. — Да старшей больше пристало первой из гнезда родительского вылетать, свое гнездо свивать.
Он посмотрел на Яромилу. Чинно сложив руки на коленях, она сидела подле матери, нарядная, спокойная и уверенная, как всегда. В белой девичьей рубахе, с тонким красным пояском, с богатой вышивкой, сделанной своими руками, с косой цвета червонного золота, она была точь-в-точь как дева из сказания, со звездой во лбу и месяцем на затылке. Белотур с удовольствием оглядел ее: сладкая красавица, будто медом облита, такую не стыдно привезти в жены князю из-за тридевяти земель. Не скажут люди, что напрасно съездил…
Милорада в знак согласия наклонила голову. Ее тревожили сомнения, стоит ли отпускать в такую даль старшую дочь, прямую наследницу древнего благословения, но пророчество, данное ей, обещало столь великую и славную судьбу, что достойна его была именно старшая дочь.
— Ну а ты что скажешь? — обратился Домагость к Яромиле. — Люб ли тебе такой жених?
— Воля богов и Матерей Земли нашей надо мной, — с ровной улыбкой ответила Яромила. — Как суждено мне, так и будет.
Она тоже полагала, что пророчество, полученное матерью, указывает на нее как на старшую дочь. И оно не противоречило ее собственному вещему сну, полученному на исходе купальской ночи. Ей пришло время обзавестись мужем, так почему им не может стать Полянский князь Аскольд? И как ни жаль ей было расставаться с ладожской землей, из которой она выросла душой и телом и с которой была связана тысячей прочных нитей, она знала, что судьба ее в руках богов.
— Тогда сговорено! — с удовлетворением объявил Домагость, не ожидавший иного ответа от своей благоразумной старшей дочери. — Всех милости просим на обручение.
Новость молниеносно разлетелась по Ладоге, но привела к совершенно неожиданному исходу. Еще до вечера Милораду, занятую подготовкой к скорому обручению, насторожил сильный шум снаружи.
— Матушка, выйди-ка! — В избу вбежала испуганная Тепляна. — Народ со всей Ладоги собрался, шумят, кричат, хозяев требуют! Велем за Домагостем побежал.