Огарки

Скиталец

Он был очень большого роста, широкий, полный, белый — великолепный экземпляр севера. Молодое прекрасное лицо его, гладко выбритое, как у актера, выражало гордость, смелость и юмор. Голубые глаза искрились весельем. Красивая большая голова его была гладко выбрита, как у турка или запорожца, а на широкий, просторный череп туго натянута мягкая красная феска с густой длинной кистью. Костюм его состоял из белой ночной рубашки, заправленной в широчайшие штаны табачного цвета. На босых ногах шлепали опорки от сапог. В руке дымилась

трубка с полуаршинным черешневым чубуком.

Огарки ржали…

— …Сами виноваты! — смеясь, говорила Павлиха. — Рази можно полицейских бить?

Толстый повернулся к ней, ловко расшаркался и галантно произнес приятным тенором:

— Достохвальная Прасковь Палка! Уверяю вас, мы их не били, мы только загнули им сак-са-у-ла!

— Хо-хо-хо! — грянули огарки.

— Правда, перед тем мы порезвились немножко в пивной у Капитошки…

— Хо-хо-хо!

— Устроили на лужайке детский крик…

— Хо-хо-хо!

— Выпили — средне!..

— Хо-хо-хо!

— В голове у нас был медведь…

— Хо-хо-хо!

— Ну и попали в префектуру!

— Хо-хо-хо!

Компания покатывалась со смеху над каждым из его словечек.

— Да уж я знаю вас! — возразила старуха. — У вас все средне!..

— А околоточного мы, действительно, оскорбили…

— Чем?

— Да я ему сказал: Иудой бы тебя, гнусная личность, нарисовать на картине Страшного суда.

— Хо-хо-хо!

— А когда мировой в оскорблении околоточного виновными нас не признал, я обернулся к свидетелям — полицейским и сказал: «Что? Взяли? Лже-сви-де-тели!»

— Хо-хо-хо!

— Началось-то все с того, что схватились мы по части выпивки с какими-то интендантскими чиновниками. Переведались. Выпили средне. Сашка-то с чиновником побратались и шинелями поменялись: тот надел его студенческую, а этот интендантскую, и пошли с гармоникой. Боролись еще они на поясах — так Сашка как был подпоясан поверх шинели полотенцем, так и остался. А в префектуре долго не могли установить его личность: «Кто такой?» — Студент Академии. Смотрят: фуражка студенческая, шинель интендантская, морда арестантская, подпоясан полотенцем и гармония в руках.

— Хо-хо-хо!

— На сколько присудили, Илюша, в кутузку-то? — сердобольно спросила Павлиха.

Толстый выразил на своем подвижном лице трагизм и принял театральную позу.

— На двое суток, мать! На двое суток за нарушение общественной тишины-с! Завтра обоих нас поведут в префектуру!

— Хо-хо-хо!

— Ах вы несчастные! — причитала старуха, качая головой. — Прямые огарки!

За дверями, на лестнице, ухарски рявкнула в чьих-то умелых руках хорошая «саратовская» гармонь, и на пороге показалась фигура в казинетовом «пеньжаке», сапогах бутылкой, в ситцевой рубахе, выпущенной из-под жилета, и старой, выцветшей студенческой фуражке, сдвинутой на затылок. Молодое улыбающееся лицо его, с густыми белыми усами и эспаньолкой под нижней губой,

было полно того веселого задора, какой бывает у загулявших мастеровых.

Фигура, пошатываясь, ввалилась, оглушительно растянула мехи гармони и запела:

Дри-та, дри-та, дри-та, дрита… Поп любил архимандрита…

— Санька! не безобразь! — крикнула на него старуха.

Огарки смеялись.

Санька шумно сомкнул гармонию, поставил ее у порога и, ударив себя в грудь, сорвал с головы фуражку, склонил голову и воскликнул, обращаясь к хозяйке:

— Мать! осужден! прости!

Он совсем не был пьян, но куражился.

Его лицо, костюм и манеры — все обличало в нем плебейское воспитание, и почти ничто не говорило о студенте, кроме разве умных глаз, которые как бы смеялись над ним самим, над его ломаньем и куражем, но куражу этому он отдавался все-таки с видным удовольствием.

Он повернулся к товарищам, и озорной взгляд его почему-то упал на Новгородца.

— Эй, Новгородец! — возопил Сашка, уперев руки в бока. — Толстоголовый черт! Такали-такали, да Новгород-то и протакали. Дьяволы! А?

Новгородец обиделся.

— Не трогай Новгород-то! — «верховым» тотокающим говором возразил он, вскочив и ударив по столу костлявой рукой. — Оставь Новгород-то в покое, горчица ты самарская-то, лезешь-то в глаза-то!

— Ну, затотокал, — смеясь, гудели огарки.

Толстый ласково посмотрел на Новгородца и нежным голосом, выразительно, с расстановкой поддразнил:

— Ин-дю-чок! не хорохорься!

«Индючок» ответил замечательно метким, злым ругательством, что вызвало всеобщий огарческий хохот и вполне удовлетворило Новгородца. Он рассмеялся и успокоился.

— Ну, с нами бог и святая София! — воскликнул Толстый. — Так кричали новгородцы, когда спросонья, пьяные, в одних рубашках и без штанов бросались в бой. Мы же сядем в префектуру, но знамя свое будем держать твердо! Павлиха! Благослови!

Толстый и Сашка встали в ряд перед Павлихой и, отирая притворные слезы, повторяли:

— Прощай, родимая!

— Не поминай нас лихом!

— Бог простит! — смеясь, отвечала Павлиха.

— Карты нам дай! Картами снабди нас: по носам в префектуре дуться будем.

Огарки хохотали.

— Завтра, как проснемся, — в префектуру!

— Сначала в пивную! — поправлял Сашка Толстого.

— И откуда ты это, Саша, нынче такой веселый? — смеялась Павлиха.

Сашка присел к столу на скрипевший стул базарной работы, развалился и, закуривая «собачью ногу», ответил:

— Заработал. Сегодня экзамены в реальном по математике. Ну, значит, ученики-то мои, купеческие сынки, встрепетали: «Помози» — а я им: «Дав сюды по двадцати ликов с рыла, три лика другу-сторожу, а пива без обозначения, сколько выпьем!»