Офицерша

Крюков Федор Дмитриевич

— Цыц! цыц! — дыша на нее луком, шипела старуха. И мучила ее, с короткими перерывами, часа два такими пытками, которых Варвара никогда и не воображала. Потом села и, громко сопя носом, сказала:

— Ну, теперь денька через три зайдешь, там поглядим. Прихвати водочки с бутылку — нужна будет… Ох, грехи, грехи!.. Платок- то не забудь, принеси, а то и хлопотать не стану…

Согнувшись от боли, измученная, разбитая, Варвара проговорила умоляющим голосом:

— Ты уж помоги ради Христа, тетушка, — мне ничего не жалко…

— Иде

ж ты раньше-то была? Я бы тебе на два года сделала… На яичных шкорках… самое плевое дело! Другие делают на зернах житных. Наговаривают и в огонь бросают. Да энто дюже уж грубо: кричат дети в огне… А я на яичной шкорлупе — без крику…

Вернулась домой уже перед самой зарей Варвара. Двери были заложены. Стучать не хотелось: услышат свекор или свекровь — поздно вернулась — ругать будут. Самый безопасный путь — в окно. Не в первый раз: через окно уходила, бывало, через окно возвращалась.

Она тихонько подняла окошко в горнице, полезла. В горнице, кроме Мотьки с Аришкой да Марьиных девчат, никто не спал. Никто не услышит.

— Гляди, не убейся, а то дружок на энту ночь сиротой останется, — послышался с полу голос свекрови. Варвара едва-едва не шарахнулась назад от неожиданности. — Ишь иде ворота сделала, шалава бесстыжая!.. Вот разбей когда-нибудь глазок, он тебе, старик-то, всыпет…

— Я к маме заходила… — робко, чуть слышно сказала Варвара, — мама захворала…

— Будя уж — к маме! В гумнах иде-нибудь мама-то эта!.. Девчонка тут кричит — Я: «Варька! Варька!» — а Варьки и бай-дюже… Шалава!! Костыля вот нет, а то бы он по тебе походил!.. Да детей булгачить жалко… Ну погоди, милая! придет Гаврюша, хор-рошую плеть принесет…

Может быть, оттого, что свекрови хотелось спать, она утихла скорей, чем ждала Варвара. И ничего, кажется, не сказала неожиданного или более обидного, чем говорила обычно, когда бранилась, а Варвара залилась вдруг слезами. Не обида, а боль отчаяния и глубокого несчастия прошла по ее сердцу, — и острая боль физическая прокатилась по груди и по животу, погнула ее к земле, — чуть голосом не закричала Варвара…

Едва сдержалась и, тихо всхлипывая, утиралась концом платка.

— Ну, цыц! — испуганным шепотом зашипела свекровь. — Какая амбиционная! Слова не скажи…

— Мама, ты сама-то не была, что ль, молодая?.. Ты знаешь… — всхлипывая, сказала Варвара.

— Ну и была… Дура ты набитая! Была! Так уж и слова не сказать! А если тебя оборвет кто или ворота вымажут? Как тогда моргать глазами-то?..

— Ничего дурного не будет, мама…

В темноте слышно было лишь, как фукнула недоверчиво Филипповна на эти слова и пошла из горницы.

— Ложись уж, дрыхни… Всю ночь прошлялась, дурина.

VI

Через три дня опять пошла Варвара к Ильинишне. Дома сказала, что к матери идет: мама хворает, наказывала прийти ночевать. Взяла платок большой, теплый. В платке бутылку водки спрятала.

Шла,

а ноги еле несли ее. При одном воспоминании о том, как Ильинишна, громко сопя носом, кряхтя и рыча, давила ей живот, при этом воспоминании как будто чьи-то пальцы медленно, с болью отдирали кожу на голове и на спине, и боль останавливалась в ушах… Подкашивались ноги… Хотелось бросить и платок, и водку, лечь ничком посреди улицы и выть отчаянным голосом: мамунюшка родимая! зачем ты меня на свет пустила, бессчастную!..

Но все-таки шла, не могла остановиться, — еще страшнее был позор, который навис над ней, и казалось, скорее с жизнью расстанется она, чем примирится с мыслью пройти через долгое, тяжкое иго стыда, насмешек и зубоскальства, молча всю жизнь нести попреки мужа, родных и мужнее тиранство…

Подходить стала к двору Ильинишны, по сторонам оглядывалась, как бы не встретился кто да не подглядел, куда идет в поздний час. Досадно было на месяц: такая ночь светлая, колдующая, — вся видна уснувшая, безмолвная улица, вся — от коров, лежащих у ворот, до мелких осколков стекла, брошенных в траву…

Вошла во двор. Прислушалась. Где-то стучал обходчик, далеко в степи гремела телега. Кто-то вздохнул, — или показалось так, — кашлянул, плетнем хрустнул… Следит за ней кто-то, примечает, куда пойдет?.. Бросилась к сараю, в черную тень, притаившуюся под ним, — молотками застучало сердце, насилу отдохнула…

Месяц голубым серебром расписал белые стены избы, бледным золотом прошелся по соломенной крыше и пирамидкам свежего кизяка, бросил на побелевшую траву четкий переплет от арбы, стоявшей без передних колес у погреба. Осмотрелась Варвара, прислушалась: тихо, живой души не видать. Чуть слышно гремит в степи телега. И ровно, с хрипом кто-то дышит за плетнем, тут, возле… Есть кто-то… Вот короткий, сиплый кашель…

Похолодела от страха… Сердце остановилось.

Тихо заскрипела арба, между деревянными ребрами ее поднялась взлохмаченная голова и тихим, сиплым голосом сказала:

— Иди в хату, бабочка… Иди, не бойсь…

Чуть не вскрикнула от страха Варвара. Но узнала: старик Федот.

— Иди, там не заложено. Старуха в горнице спит. Иди…

— О Господи! Как уж я испужалась-то, дяденька… — чуть слышно сказала Варвара.

— Иди, иди… В хату иди… Там не заложено… Взлохмаченная голова опять упала в глубину арбы.

Варвара прошла в хату. Сверчок под печкой ровным, неспешным, звонким голосом рассказывал свою обычную сказку. В горнице на полу храпела Ильинишна. С трудом растолкала ее Варвара.

Опять началась ужасная работа истязания. Изредка Ильинишна останавливалась передохнуть, прикладывалась к бутылке, и в серебристой полутьме горницы коротко и нежно булькал звук переливающейся жидкости.

— Накормили тебя чем-нибудь, — тут дело не так, — громко пыхтя, говорила Ильинишна — ан снадобья дали выпить… Гляди, дите все не подается… Ведь это страсть!..