Офелия
Шрифт:
Йонас улыбнулся, взял кулёк с конфетами и задорно подмигнул:
– Тётка обломается. Она будет орать, а я – чувствовать себя королём. Потому что у меня будут леденцы, а у неё – нет. А шалаш мы с тобой построим. Обещаю. – он помолчал и добавил: - Только и ты мне кое-что пообещай.
– Чего ещё?
– Что в пруд за домом не сунешься. Даже на спор. Даже за деньги.
Питер поднял руки вверх, покивал.
– Окей-окей. Ты об этом полдня думал, что ли?
– Пит, я серьёзно. Если брат тебя не напарил… а оно на то не похоже, то никому
Йонас оседлал велосипед, держа пакет с леденцами в зубах, махнул Питеру рукой на прощанье и укатил. Питер пожал плечами, подобрал с дороги свой «мэдисон» и заторопился домой. Стрелки часов на запястье показывали время между выговором за опоздание и перспективой остаться без ужина.
– Пирожок, это ты? – окликнула с кухни мама, услышав его возню в прихожей.
– Я, мам. Прости, что задержался, - попытался избежать нагоняя Питер. – Мы с Йоном слегка заболтались.
Из коридора весёлой стайкой примчались бишоны, полезли ласкаться. Вышла мама с любимой старенькой чашечкой для кофе в руках. Странно: Питер опоздал, а мама улыбалась.
Она обняла сына, поцеловала в торчащие на затылке вихры. Питеру вдруг стало ужасно неудобно. Будто он ну совсем не заслужил маминой ласки.
– А меня в школе гуталином измазали, - признался он тихо. – Наверное, от волос до сих пор воняет…
– Пахнешь мылом и съеденными леденцами, - весело сказала мама. – Спустись в нижнюю гостиную. Посмотри, что у нас там.
«Неужели правда?!» - подумал Питер – и внезапно испугался этой мысли. Йонас сказал, она опасная. Наверное, как акула. А он, дурак, принял её за девочку-цветок… Но мама улыбалась. А это значило только одно: Йон ошибся, и никакой опасности нет.
Питер погладил собак, стараясь их успокоить, но те лишь сильнее воодушевились и устроили гвалт и кучумалу. Пришлось осторожно переступить через них и, не разуваясь, спешить к входу в подвал. Дверь была приоткрыта, и Питер протиснулся туда, едва не оторвав пуговицу на рубашке. Стараясь не греметь каблуками, спустился по лестнице.
Нижняя гостиная была полна народу. Папа, Ларри, Агата, прислуга, которая не разъехалась по домам, не взирая на то, что рабочие часы закончились. Все они толпились возле иллюминатора и смотрели.
А потом её увидел и Питер.
[1] Перевод текста песни Литл Ричарда «Tutti frutti»
Офелия (эпизод шестой)
«Видел ли я в жизни что-то красивее?» - подумал Питер.
Мама говорила, что мир жив только красотой. Природа создала саму себя так, чтобы перед её красой человек останавливался. Чтобы росток разрушения в нём замирал, уступая ростку созидания. Питер не сразу понял, почему одно должно вытеснить другое именно под влиянием красоты. Прошли годы, прежде чем он это осознал.
Красота прорастает в человеке желанием творить. Создавать самому то, что радовало бы глаз. Соревноваться с природой, пытаться встать с Творцом на одну ступень. Или хотя бы приблизиться. И те, в ком росток красоты сильнее ревности
Когда Питеру было семь, отец рассказал ему о войне. Показал фотографии городов, уничтоженных бомбёжками и пожарами почти полностью. Рассказал о том, как спасали музейные ценности, как потом восстанавливали разрушенное. Два года назад они всей семьёй ездили в Ковентри. И там Питер своими глазами увидел, как ковёр из вьющихся растений укрывает развороченные взрывами руины улиц. С самолёта это было похоже на обезображенное ожогами лицо, постепенно покрывающееся новой тонкой кожей. Красота стремилась исправить то, что натворили люди. Оживить мёртвую ткань мира.
С тех пор Питер начал рисовать. Сперва просто закорючки из плавных линий, соединяющиеся в узоры, несущие в себе зёрнышко красоты. Потом он открыл для себя богатство цвета, гармонию неброских акварельных полутонов. Он смотрел во все глаза, улавливая и запоминая великолепное цветение весны, насыщенную, жаркую красу лета, драгоценное увядание осени, и блёклой сырой зимой Питер Палмер брал бумагу и краски и открывал прекрасному окошки в свой мир. Комната, увешанная рисунками, становилась живой, ночью мальчишка видел яркие, счастливые сны.
Сегодня красота взглянула на Питера Палмера из тёмной толщи воды по ту сторону стекла. Идеальная белизна, завораживающая поэзия медленных, плавных движений, существо, словно сотканное из тончайших полупрозрачных тканей. Она казалось совсем юной – ровесницей Питера, девочкой-подростком. Тонкие белокожие руки, хрупкие плечи, ещё совсем детское тело в окружении развевающихся в воде длинных белых лент делали её похожей на пушистый цветок с множеством тонких лепестков. Точёная шея, аккуратная головка в ореоле длинных светлых волос – словно солнце в короне лучей. Лицо напомнило мраморные статуи Ренессанса: маленький рот, округлые щёки, аккуратный носик, плавная линия скул… А потом мраморная статуя открыла глаза, и Питер вздрогнул. Красота глядела ему в лицо глазами, полными тьмы – чёрными, бездонными, с алым проблеском зрачков. От этого взгляда сбивалось дыхание и под рубахой становилось очень холодно. Одни лишь глаза кричали о том, что перед Питером – не человек.
«Она опасна…»
Существо за стеклом замерло, словно кто-то сделал фотографию. Или будто время остановилось не только для медленно поворачивающейся вокруг себя девочки-актинии, но и даже для её странного платья. Застыли пышные кипенно-белые воланы и тонкие ленты, и лишь взгляд жил на белом-белом лице. И Питеру показалось, что той, с которой их разделяло толстое стекло, страшно и одиноко.
А через мгновенье русалка метнулась к иллюминатору, ощерив в оскале мелкие ровные зубы – идеально-острые зубы хищника. Люди, стоящие перед окном, подались назад.