Одолень-трава

Ланецкая Елена

— Тихо, Ксюн, не паникуй. Есть у нас с собой какое-нибудь лекарство? по-боевому распушился Скучун.

— Сейчас посмотрю. — Ксюн сбегала на полянку, где оставались их пожитки. В корзинке она обнаружила валидол, адельфан, еще какое-то лекарство с иностранным названием и пулей вернулась обратно.

Скучун положил бабушке под язык таблетку валидола, смерил пульс.

— Сердце, — сообщил он, — как сумасшедшее бьется. Ой! Пропало куда-то. А вот опять бухает, да неровно как…

— Это называется аритмия, — пояснил Старый Урч. — Давайте-ка все вместе перенесем ее на нашу полянку.

— Постойте… — тут бабушка Елена пришла в себя и приподнялась на локте. Идите-ка вон

туда… — Она указала в сторону молодого сосняка. — Там сторожка. А я тут пока… Иван Степанович-то посильнее, он меня и перенесет. Дай-ка, Ксюшечка… — Елена Петровна приняла еще две таблетки и стала понемногу оживать.

Не слушая бабушкиных возражений, друзья все вместе подняли ее и понесли. Вскоре посреди папоротника показался одинокий домик с единственным оконцем. Там кто-то был — горел свет, и дым вставал из трубы. Лесник Иван Степанович, завидев гостей, всполошился, захлопотал, маленький, жилистый, юркий, и вскоре бабушка Елена уже лежала на печке, отогретая и порозовевшая, а хозяин отпаивал всех чаем с душицей. Необычному виду кое-кого из своих нежданных гостей он ни капельки не удивился, будто и не впервой ему были такие встречи.

Кувшинки поставили в трехлитровую банку с водой, и они сразу оживили простую избу с нехитрым холостяцким скарбом.

Наступила ночь. Измученная Елена Петровна дремала в полузабытьи, Кутора и Кукой заснули на лавке как убитые, лесник отправился на сеновал, а Урч с Ксюном и Скучуном устроили военный совет.

— Бабушку мучить больше нельзя, и так с нами намаялась… — заявила Ксюн. Это все я виновата: сначала напугала до смерти своей дурацкой выдумкой про отравление, потом вы как снег на голову, да еще это странное круженье по лесу… В общем, сплошное безобразие! Надо ей в себя прийти. А тут, по-моему, для этого самое подходящее место: лес, тишина, и никто не дергает…

— Пожалуй, ты права, ну куда ей в Вещий Лес! — согласился Старый Урч.

— Да-а-а, Вещий Лес… — Скучун задумчиво уставился в потолок, обхватив передними лапками пушистые коленки. — Знать бы еще, где он находится. Хоть бы примета какая, знак, а то ведь ничего…

— Может, у лесника спросить? — предложила Ксюн.

— Откуда он знает… Это же магический лес, помнишь, что бабушка говорила? Уж она-то бы наверняка знала о нем первая! Вообще бабушка у тебя просто чудо… Она на деда моего чем-то похожа.

— Ну да, еще чего! Ничего общего… Видела я твоего деда — зеленый и полосатый…

— Дурочка, я же не о внешности…

— Цыц! — шутливо прикрикнул Урч. — Нашли время спорить, похожа — не похожа… Скоро рассвет, нам дорогу искать пора — вот бы о чем поразмыслили. — Он приподнял занавеску на окне. — Да, зорька близко.

— Я сейчас… — Скучун вылез из-за стола и выскользнул за порог.

Глава VIII

Лес затаился на исходе ночи, все еще пугающий, темный. Ни одна звездочка не выглянула с высоты, все заволокло мглою. Во тьме ничего нельзя было разглядеть, и только в лесу, чуть поодаль, угадывался силуэт дерева, стоящего особняком, — скорее всего громадного дуба. Его еле-еле высвечивала блеклая полоска зари.

Скучун спрыгнул с крыльца и побежал к одинокому дереву. Мокрые, холодные одуванчики, заполонившие тропинку к лесу, немного отрезвили нашего героя, мечтавшего своими глазами взглянуть, как светает! И хоть желание вернуться в натопленный домик сразу же появилось в его зеленой головке, лапы уже сами несли вприпрыжку вперед, едва успевая проскакивать между деревьями, выраставшими в темноте прямо перед носом.

Скучун так разбежался, что по инерции чуть не рухнул вниз с высоты, оказавшись над крутым,

глубоким обрывом. Отчаянно взвизгнув, он уцепился за корень дуба, нависшего над пропастью, и замер, окаменевший…

Перед ним открылась такая ширь, такой простор, что у маленького подземного жителя, выросшего в тесных лабиринтах Нижнего города, от изумления чуть не разорвалось сердце!

Внизу, под песчаным откосом, текла величавая тихая река, у дощатой пристани приютились на воде две лодочки, казавшиеся сверху игрушками. А за рекой, на другом берегу разметался зеленый луг, такой необъятный, такой вольный и радостный, что мог он поспорить с простором небесным… Луг уже умывался в лучах первой зорьки, и под золотыми лучами потихоньку проявлялась лазурь на сыром, сером небе.

Несказанная светлая зорька улыбалась так ясно, так просто, как только младенец умеет! Вставало солнце: исходящая от него неуемная радость затопляла пойму. Скучун зажмурился, и вдруг словно брызнуло откуда-то мириадами птиц, стаей рванулись они над рекой, будто кто-то рассыпал их целую пригоршню, чтобы загомонили резким рассветным кличем: «За-ря, за-ря, за-ря!»

Скучун весь дрожал от переизбытка чувств, еще никогда не испытанных, незнакомых. И казалось: хоть все это он видит впервые, но и река, и чистое дыхание луга, и ставшая уже малиновой зорька всегда были с ним — родные и близкие… Он так любил сейчас этот луг, и эту золотистую дымку над ним, он любил их всегда, — еще не зная, не видя! И весь расцветающий зеленый простор — был его простор, Скучуна, и вся живая, необъятная жизнь сейчас улыбалась ему и говорила: «Ты мой!» и сияла так ясно для него одного… И вот этого мига взаимной любви его с миром он ждал, мечтал о нем, туманно, неосознанно, не отдавая себе отчета — о чем же мечтает… И знал он, что видел уже все это когда-то давным-давно, быть может, еще до рождения, и с тех пор томился по однажды пережитому счастью… А может, душа его когда-то обитала здесь, кто знает? Она ликовала теперь, и Скучун протянул к этому простору свои лапки, он готов был спрыгнуть с кручи, чтобы соединиться с ним… Он хотел оказаться там, на лугу, и в прозрачной воде, и в лесу, и в небе, и сразу везде! Только маленькое зеленое тельце мешало душе его осуществить свою несбыточную мечту.

Вдруг в птичьей стае, кружившей над берегом, произошла какая-то перемена. Птицы сгрудились на лету, заслоняя встающее Солнце, и из этой трепещущей груды вырвалась изумительная птица. Она била крылами, отливавшими синевой, солнечные лучи золотою короной сияли над ее головой… Глядь — а головка-то девичья!

Изнемогавший от душевного волнения Скучун, дивился на крылатую Деву. Заря облекала ее в переливчатую, прозрачную мантию радужных лучей, сиянье усиливалось — птица как будто сама источала его.

Очертив над рекою круг, Дева-птица пронеслась мимо дуба, нависшего над обрывом, где у самых корней замер Скучун, чуть не задевши его крылом… И нежный голос проворковал:

— Это утро — твое, милый брат мой! Все мне ведомо о пути твоем. Я помогу отыскать Дух Вещего Леса, только помни: слова отпугнут его. Вещий Лес открывается только тому, кто безгласен, в молчании — ключ. А вот это тебе держи!

И Скучун каким-то чудом, чуть не свалившись в реку, поймал слетевший к нему с небес дар Девы-птицы. Глянул — цветочек. Простой такой, желтенький. Он стал перебирать в памяти все, что читал о цветах, и узнал его — то была примула, первоцвет. Скучун вспомнил, что с нею связано множество древних легенд и сказаний, но так был поражен происшедшим, что плохо соображал… Осторожно, чтобы не помять свое сокровище, он стал пробираться на твердую почву назад по корням, нависавшим над бездной.