Однокурсники

Сигал Эрик

— Она? — перебил его Тед, испытав атавистическое чувство предубеждения.

Он тут же извинился.

— Простите, я вас прервал. Пожалуйста, скажите, что у него.

— Вирусная пневмония, — сообщил Филипп Харрисон. — Успокойся, Тед. Самое страшное уже позади.

«Проклятье, — мысленно ругал он себя. — И меня не было рядом».

В эту минуту в конце коридора показалась врач, доктор Рама Чаттерджи.

— Вот она идет, — сказала Сара. — Может, нам разрешат увидеть Тедди.

Уверенности Теда в компетентности женщины-терапевта не прибавилось,

когда он обнаружил, что она индуска.

— Мальчик спокойно спит, — с улыбкой сказала врач, подойдя к ним, и обратилась к вновь прибывшему: — Вы, должно быть, профессор Ламброс. Он спрашивал о вас.

— Я хочу видеть его немедленно, — потребовал Тед. — А потом я хотел бы встретиться с главой вашего отделения.

— Вы можете сделать и то и другое одновременно, — сказала доктор Чаттерджи доброжелательно. — Я — главный педиатр больницы.

В последующие дни Сара почти не отходила от сына. Она даже спала рядом с ним на раскладушке, которую ей предоставила больница.

Тед тоже проводил все светлое время суток в больнице. Он и Сара сидели у кровати сына и по очереди занимали его беседами. Но друг с другом почти не разговаривали.

Сара не проявляла никаких эмоций. Тед решил, что так она пытается скрыть свою тревогу о больном ребенке. Он убедил самого себя, будто, озабоченная состоянием здоровья сына, она уже забыла, что не могла связаться с мужем в прошлое воскресенье.

Когда заканчивались часы посещений, Тед со своим тестем обычно вместе ужинали и затем гуляли по периметру Гайд-парка.

Темы, представляющие интерес для обоих, довольно быстро иссякли. Поэтому однажды Тед весь вечер говорил один, посвятив свой монолог тому, как получил в Гарварде удар ножом в спину, — этот случай в его собственном воображении приобрел мифические размеры, сопоставимые с убийством Юлия Цезаря.

Мистер Харрисон демонстрировал свой интерес к пылкой речи Теда, время от времени покашливая и поддакивая.

Вернувшись в «Клариджиз», обличитель Гарварда пожелал собеседнику спокойной ночи и заторопился к себе в номер.

Рано утром в пятницу огромный «даймлер» приехал за мистером Филиппом Харрисоном.

Ему предстоял длинный день. Они с Тедом должны были забрать Сару и внука из Пэддингтон-Грин и отвезти их в лечебницу Джона Рэдклиффа в Оксфорде. А затем ему нужно было ехать в аэропорт Хитроу, чтобы успеть на рейс в Женеву.

Ведь он, в конце концов, имел задание от правительственных органов Соединенных Штатов и больше не мог откладывать исполнение своих обязанностей.

Доктор Вивиан Стоун ожидала их в Рэдклиффе и проследила за тем, чтобы юного пациента как можно скорее уложили в удобную постель.

Глядя на измученное лицо Сары, педиатр заметила:

— Рама Чаттереджи рассказала мне, что вы всю неделю находились возле маленького Теда. Предлагаю вам отправиться домой и как следует выспаться, миссис Ламброс. Нам бы не хотелось иметь на руках двух больных вместо

одного.

Когда они вернулись в Аддисон-кресчент, Теда вдруг осенило: ведь с тех пор, как все началось, они с Сарой еще не разговаривали наедине. Он решил, что она продолжает молчать из-за усталости от всего пережитого, но ему все же хотелось как-то восстановить их прерванное общение.

— Слава богу, он поправляется, — произнес он, выбрав наименее спорное высказывание для начала разговора.

Сара не ответила. Она повернулась к нему спиной и принялась разбирать вещи.

— Представляю, как тебе было страшно. А если бы ты оказалась совсем одна? Счастье, что папа был в Лондоне.

Она резко обернулась к нему, лицо ее пылало от ярости.

— Он тебе не папа, черт возьми! — выкрикнула она. — Я сыта тобой по горло и терпела тебя столько времени лишь потому, что отец был здесь. Сейчас я ухожу в больницу. А когда вернусь, хочу, чтобы духу твоего здесь не было. И не только тебя самого, но и твоих вещей, и твоих научных книжек. Только смотри не прихвати моих книг.

— Сара, что все это значит?

— Послушай, — с горечью ответила она, — я была рядом с тобой целых двенадцать лет. Заботилась о тебе. Делала за тебя половину научной работы. Защищала тебя, не давая рассыпаться в прах твоей хрупкой уверенности в собственных силах. Я слушала тебя, сочувствовала. Я практически превратилась для тебя в носовой платок, куда ты мог поплакать…

— Сара…

— Нет, Ламброс, дай мне закончить. Я терпела все это и ничего не имела против. Даже не возражала быть нашему сыну и мамой, и папой в одном лице — до тех пор, пока думала, будто я для тебя что-то значу. Но потом ты выбрал Оксфорд — самый большой город на земле, — чтобы нанести мне оскорбление, равное пощечине. Господи, все вокруг знают о том, что ты трахаешься с этой маленькой потаскушкой! Мало того, что ты унизил меня перед всеми, так тебе еще надо было повыпендриваться перед моим отцом!

Тед никогда не слышал, чтобы она говорила с такой злостью.

— Сара, прошу тебя, не надо раздувать все до немыслимых размеров. Если не считать этого… опрометчивого поступка, я всегда был верен тебе. Я хочу сказать, эта девица ничего для меня не значит. Послушай, я был не прав. Я совершил ошибку. Это могло случиться с кем угодно.

— Тед, возможно, я и простила бы этот твой, как ты выражаешься, «опрометчивый поступок», если бы наш брак был по-настоящему крепким. Но ты не любишь меня больше. И хватит притворяться. Мы уже давно не живем как настоящие супруги.

— Ты хочешь развестись?

— Да. И чем раньше, тем лучше.

— А как же малыш? Мы не можем с ним так поступить. Это нечестно.

— Слушай, Тед, он уже не такой и маленький. И чувствуют, что происходит между нами. Поэтому не говори мне всю эту чушь про то, будто надо жить вместе ради детей.

— Сара, — внушительно произнес он, — я не позволю тебе так поступать.

— Ты не позволишь?

Сара посмотрела на него, едва сдерживая негодование.