Одного поля ягоды
Шрифт:
У Нотта, он предположил, был предыдущий опыт аппарирования с его домашним эльфом, маленьким морщинистым существом, которое он встретил в приёмной больницы, и которое было похоже на лысых карманных дамских собачек, лишь больше по размеру и ходящий на двух ногах. У него даже был собачий ошейник, который совпадал с одним в воспоминаниях Нотта — золотой, с напечатанными рунами, закреплённый на горле серой гончей с более длинной шерстью и крепким сложением, чем у его отца.
Чем была у его отца, скорее.
Воспоминания, которые он получил от мальчика всё ещё были непонятными, даже спустя много недель после… Стычки. Это было не
Нотт был аномалией: он противостоял силе Тома. Не до конца — Том видел его, видел в его разуме, был им, в это короткое время у него был доступ к разуму мальчика. Но был ли это свободный доступ? В половине образов он видел собственные воспоминания, а остальные были нитями света и звука, которые он пытался поймать и дойти до источника, но не мог достигнуть. Ему говорили, что магия разума была редким и запретным искусством. Дамблдор читал ему лекции во время их чаепитий, строго предупреждая о необходимости проявлять осторожность и благоразумие, когда речь заходит о применении его талантов вне кабинета профессора. Если бы ему не сказали, Том заподозрил бы Нотта в том, что тот занимается элементарной окклюменцией.
Ему было любопытно, особенно от того, что в первый раз, когда он действительно использовал свою силу, чтобы вторгнуться в человеческий разум, это был разум Нотта в ванной при спальне больше года назад. Нотт тогда постарался противиться, но их связь прервалась после того, как он разорвал зрительный контакт. Это требовало дальнейшего изучения, поскольку самым интересным в тот раз были сцены из детства Нотта. По интересу они были на уровне наблюдения за совой Гермионы, Жилем, пожирающим садовых полёвок на подоконнике его спальни: поучительно, конечно, и занимательно, если рядом не было сирот, остро нуждающихся в дисциплинарном подкреплении, но в итоге они не дали ему ответов, которые он искал.
Они не дали Тому ничего уличающего.
В чём, например, была природа своеобразных отношений Нотта с Гермионой Грейнджер? Об этом не было следов в его памяти. Почему Нотт бы рисковал своей жизнью из-за того, что Том считал блефом? Было ли это блефом?
Он был абсолютно уверен, что Нотт был в чём-то виноват — было лишь вопросом обнаружения, в чём.
Перемирие, которое они заключили, не остановит его от поиска скрытых мотивов. Было бы глупо не копать глубже, потому что люди не будут гоняться за дикими гусями без причины. Они это делают, когда верят, что эти гуси настоящие и в состоянии снести золотые яйца.
Никто не искал Фонтан феи Фортуны, если бы у них не было волшебного желания, стоящего риска путешествия. К своему несчастью, он знал историю, о которой упоминал Нотт, поскольку несколько лет назад состоялся спектакль, поставленный профессором Бири и дюжиной студентов, оставшихся в замке на рождественские каникулы. Том также поискал «Дары» в библиотечном картотеке, и его направили на старую, потрёпанную детскую книгу в отделе волшебной литературы, на полке, где стояло множество романов с названиями вроде «Ландграф замка Коперник» или «Таинственный мистер
Те, кто охотился за Дарами, были теми же людьми в магловском мире, кто бегал за Экскалибуром, Святым Граалем или частицами Животворящего Креста. Эти люди были под ошибочным впечатлением, что сбор этих исторических реликвий сделает их Законным королём Великобритании, или следующим Папой, или даст им божественную силу — и последнее было смехотворным для Тома, кто знал, что божественная сила была вопросом рождения, а не наследования. Коллекционирование волшебных палочек не сделает маглов волшебными, даже если они были от самих Иисуса Христа или Гаррика Олливандера.
Нотт хотел найти Тайную комнату.
На эту тему не так-то легко было что-то найти в библиотеке Хогвартса: она лежала в туманной области между историей волшебников и магическим фольклором. Том, как и все младшие слизеринцы, знал историю основателя их факультета, Салазара Слизерина. Эту историю старосты рассказывали у камина в Общей гостиной ещё на первом курсе, и преподавалась она скорее как моральный урок, чем как объективное изложение исторического факта. Слизерин был великим волшебником, он поссорился с другими основателями, покинул замок, но его до сих пор помнят его гордые преемники, среди которых был и нынешний набор первокурсников, да, разумеется…
Том, слушая старост, принял это за историю происхождения, а как большинство историй происхождения — особенно те, которые пересказывают юным детям, — она вскоре соотносилась с открытой пропагандой в худшем случае, а в лучшем — несущественным пустяком.
Кому было дело до Салазара Слизерина? Хогвартс был величайшим творением человека, а он оказался настолько неразумен, что стал спорить со своими коллегами, трое против одного, вместо того чтобы загонять их в угол по одному и медленно склонять на свою сторону, начиная с Ровены Рейвенкло. (Она казалась самой разумной и прагматичной из трёх). В этом и заключался настоящий урок: иногда нужно идти на компромисс или, по крайней мере, потворствовать аудитории, чтобы получить от неё желаемое.
(Самым разумным решением, как заключил Том после прослушивания былины, было бы, чтобы Слизерин внешне согласился с другими основателями, а свои личные эксперименты и идеалы держал в секрете. Том читал в «Таймс» о концепции «пятой колонны» — лазутчика, подрывающего группу изнутри, — и подумал, что из Слизерина могла бы получиться неплохая «четвёртая колонна», если бы он был более склонен к тонкости).
Недели близились к апрелю, и Нотт принялся за поиски новой информации о Комнате, а Том держался в стороне, равнодушный к перспективе участвовать в поисках. Его отвлекали другие дела: уроки по аппарированию больше не стояли в его повестке дня, но приближался конец шестого курса, а вместе с ним — переживания Гермионы по поводу Ж.А.Б.А., поисков карьерных возможностей после школы и её постоянное беспокойство о состоянии войны. Лондон и прилегающие графства по-прежнему подвергались налётам немцев, а на Континенте не было похоже, что добровольческое сопротивление против Великого министра Гриндевальда сильно продвинулось.