Одно целое

Кроссан Сара

Еще пугает вероятность того,

что мы станем чьим-то ночным кошмаром.

В общем, когда Ясмин

открывает дверь в нашу классную комнату

и все медленно оборачиваются,

я крепко хватаю Типпи за правую руку,

как делаю, если мне страшно.

– Добро пожаловать в «Хорнбикон»! –

щебечет учительница

как можно более непринужденно.

Ясмин со стоном ведет нас к последней

парте.

И

всю дорогу

нас окружает поле зияющих ртов,

множество вытаращенных глаз,

и неприкрытый, чистый, стопроцентный

ужас.

Классная комната

Миссис Джонс

зачитывает школьные правила,

выделяет шкафчики

и раздает всем личные расписания.

Ясмин тут же хватает наше –

мы с Типпи даже взглянуть не успели, –

ведет пальцем по колонкам и строчкам.

– Мы почти на всех предметах вместе.

Круто! –

восклицает

и хлопает меня по спине,

как будто бы мы знакомы сто лет.

А может, больше чем друг

Несмотря на дурацкие волосы

и тонкую кость,

Ясмин – отнюдь не хрупка и прозрачна.

Она кроет матом

любого, кто позволяет себе

косой взгляд,

и грозится переломать пальцы

одному старшекласснику,

который посмел усмехнуться.

У Ясмин нет свиты,

как у самых красивых девчонок –

грудастых блондинок с упругими попами, –

но все же никто с ней не спорит.

Похоже, у нее всего один друг –

а может, больше чем друг, –

парень по имени Джон.

Он подходит к нам на ИЗО,

протягивает руку и смотрит на нас с Типпи

по очереди,

как будто мы с ней и впрямь –

два человека.

ИЗО

– Ненавижу школу, – говорит Джон,

зевая и раскатывая шмат серой глины

в плоский блинчик.

Глаза у него цвета лесного ореха,

спокойные.

Стрижка короткая,

почти армейская.

Руки усыпаны крошечными тату –

звездочками, которые так и мерцают,

когда он мнет глину.

– Зато со мной можешь видеться каждый

день, –

сипло вставляет Ясмин

и мучает свой кусок глины,

превращая его в кривой горшок.

– Меня зовут Типпи, а это Грейс, – говорит

сестра Джону,

вещая за нас обеих.

Но я бы хотела

представиться сама.

Я хочу, чтобы Джон

услышал мой голос

(пусть он такой же, как у сестры).

Я хочу, чтобы он смотрел на меня,

как

сейчас смотрит на Типпи:

спокойно

и без малейшего намека

на ужас.

На перемене

В комнате отдыха

все сбиваются в кучу

вокруг нас.

Как будто мы – обед,

а они – стая голодных зверей.

Шеи тянутся –

тугие жилы, –

они все хотят нас увидеть.

Хотя мы вроде бы не танцуем

канкан голышом,

а всего лишь стоим,

опираясь на костыли.

Но и этого им достаточно.

Их завораживает наша суть.

Зрители – девушки

с гладкими волосами,

парни

с поднятыми воротничками,

чистыми ногтями,

и все вместе они похожи

на разворот из каталога «Аберкромби

и Фитч».

Все такие гладкие и отутюженные.

Они молчат,

а Типпи говорит,

как нас зовут и откуда мы родом.

Они просто молча смотрят,

как будто не могут поверить

в наше существование.

Наконец Ясмин разгоняет толпу.

– Ну, хватит! – кричит

и ведет нас к пластиковым стульям

у пожарного выхода.

Джон говорит:

– Наверное, со временем вы привыкнете

к тому, что все на вас пялятся.

– А ты бы привык? – вопрошает Типпи.

Я обмираю.

Ясмин фыркает.

Джон задумывается.

– Нет, – говорит наконец, –

меня бы это адски бесило.

На уроке французского

Я почти не слушаю, что там лопочет мадам

Байяр

про способ подсчета баллов за семестр.

И ее рецепт chocolatine – шоколадной

булочки –

тоже проходит мимо меня.

Я даже не списываю с доски домашнее

задание,

потому что

справа от меня

сидит Джон

и бомбардирует меня вопросами.

Я словно бы на вечернем ток-шоу,

сижу в эдаком мягком кресле,

а вовсе не на скамье подсудимых –

именно так я себя обычно чувствую,

когда люди устраивают мне допросы.

– У вас два паспорта? – спрашивает Джон.

– Да, – отвечаю. – Правда,

они нам еще ни разу не пригодились.

– И тебе никогда не хочется

врезать сестре?

– Обычно – нет.

– А почему вы только сейчас пошли в школу?

И почему сюда?