Однажды играли

Крапивин Владислав Петрович

Во всяком деле хочется новизны и совершенствования. Один из старших ребят, брат Валерки Сизова, отремонтировал в патефоне пружину. А Генка Лавров придумал, как усилить звук.

– Где наш горн?

Горн с воткнутым в него “моим” мундштуком валялся на широкой стропилине под крышей. Потому что в первый день, когда я принес мундштук, все в него по очереди потутукали, поразвлекались, но оказалось, что и с мундштуком игра ни у кого не получается: уметь надо. И забросили.

А теперь вспомнили.

Достали горн. Выдернули мундштук. Присоединили горн к мембране

через трубку от противогаза. И пионерский сигнальный инструмент зазвучал как граммофонная труба!

Ну, не так громко, конечно. И со всякими там скрипами и хрипами. Но все равно мы возликовали! И прослушали все наши пластинки!

И Темчик слушал. Но... как-то нервно. Нетерпеливо. Крутил в пальцах вынутый из горна мундштук, иногда подносил его к губам. А когда прокрутилась последняя пластинка, торопливо спросил:

– А на горне... разве на нем никто не играет?

– Да никто не умеет. Один пердёж получается, – сообщил бесцеремонный Рыжий. Темчик не обратил внимания на неприличное выражение.

– А... можно попробовать?

Ему, конечно, разрешили. Освободили горн от шланга, Темчик быстро вставил мундштук на место. Поднес к губам. Дунул раз, другой. Ничего особенного. Рыжий хихикнул:

– Я же говорил...

Но Темчик вдруг поднял трубу повыше и окатил нас чистым, ясным сигналом. Похожим на тот, что играло радио перед утренней передачей “Пионерская зорька”...

Потом он объяснял нам, что у него есть дядя, он трубач в оркестре какого-то московского театра. И этот дядя показывал Темчику, как играют на трубе...

Патефон и пластинки были на время забыты. Звук боевой трубы созывал нас для игр в партизан, мушкетеров и прочих борцов за справедливость. Эти игры были овеяны новой романтикой, потому что теперь у нас был трубач.

... В повести я подробно описал бы эти игры. И особенно – как они начинались. С ясного сигнала горна, похожего на мелодию песенной фразы

Заводы вставайте, шеренги смыкайте...

Тонкий легонький Темчик с разбега взлетал на высокую поленницу, изгибал талию, подбоченивался, высоко вскидывал горн. Его гибкая фигурка силуэтом рисовалась на фоне вечернего неба. Это, по-моему, были для Темчика мгновения высшей радости.

Заводы, вставайте...

И наша компания сбегалась к воротам большой ограды...

Но в сигналах Темчика, обещающих азарт долгих (до синих сумерек) игр, приключения и радость ребячьего братства, мне слышалась и тайная нотка печали. Напоминание, что Темчик с нами не надолго.

Кончилось все раньше, чем мы ждали. И довольно драматично.

И потом во всем винили Таисию Тихоновну, которую мы называли “пистолетным” прозвищем – ТТ...

Но об этом позже. А сейчас надо заниматься нынешними делами.

***

Надо звонить художнику по поводу иллюстраций к “Кашке“ и “Кречету”, которых собирается издавать Челябинск (если верить сегодняшнему звонку из издательства).

Надо, превозмогая отчаянную боль в пояснице, ковылять на почту – платить за телефон и отправлять письмо молодой писательнице Ане Ветлугиной, которая прислала мне свою славную, хотя и трагическую книжку.

Надо опять читать чужие рукописи и отвечать авторам.

А еще надо купить консервы котам. Им-то наплевать на мое мироощущение (и, наверно, правильно).

Итак – сцепи зубы и вставай...

“Заводы, вставайте...”

Кстати, не так давно видел сон. Какой-то громадный пустырь, рельсы, металлолом, штабеля шпал. Хмурые люди. Много людей, и я знаю, что они доведены до отчаяния нынешней безысходной жизнью. Но отчаяние это – беспомощное, не собранное воедино.

И вдруг на штабель с решительного размаха взлетает мальчик. Взмётывает себя на высоту. Он только что был рядом – маленький, тощий, незаметный, в серых джинсах, серой рубашке. И вот он выше всех, над нами. Вскидывает голову и вдруг... начинает петь. Звонко, чисто – на все пространство. Он поет только два слова:

Заводы, вставайте!Заводы, вставайте!..

Этот сон никак не связан с памятью о Темчике. Он связан с нынешними днями. Не приведи Господи, если у кого-то все же лопнет терпение, кто-то “встанет”...

18. 04. 97

“Однажды играли...”

Итак, продолжение сюжета...

К ТТ приехал в гости брат (то ли родной, то ли двоюродный). С сыном лет тринадцати. То есть с племянником ТТ. Звали племянника, по-моему, Гоша. Пусть будет Гоша.

Гоша ходил в отутюженных брюках и новой тюбетеечке. И складочки на брюках, и тюбетеечку ему, конечно, простили бы (как простили Темчику панамку), если бы Гоша в остальном оказался “нормальным пацаном”. Но он держался обособленно, в играх не участвовал. Разве что в лото или в подкидного соглашался поиграть, когда мы собирались на большом крыльце. Садился на ступени, осторожно поддернув брючки и оглянувшись, словно боялся кусачих насекомых. Во время игры поджимал губы, как Таисия Тихоновна, когда она снисходила до бесед с необразованными соседками.

Гошка был высокий и тонкий. “Как глиста” – говорил Пашка Шаклин. Гошкин папа, брат ТТ, тоже был высокий и тощий. Я его плохо помню. Запомнил только, что по вечерам (когда мы еще играли, но времени было уже около дясяти часов), он обязательно шел в туалет. В цветном халате соей сестры. Из-под халата торчали волосатые щиколотки.

Туалет, кстати, был новый. Старый стоял в дальнем конце двора, недалеко от помойки, но той весной его снесли и построили другой – на пустой лужайке рядом с флигелем. Стараниями Ивана Георгиевича. Жильцы флигеля возмущались, но напрасно – Иван Георгиевич был во дворе главный. Он говорил, что заботится о всеообщей пользе – до новой уборной ходить ближе. Это была правда. Только вот свежести летнего воздуха это строение посреди двора не способствовало...