Одиночное плавание
Шрифт:
В дизельном отсеке нас встречают громогласные «Смирно!», а произносить «Вольно!» старпом не спешит.
– Кто это там прячется, как страус за яйцо?
– вглядывается Симбирцев в машинные дебри отсека.
– Е-ре-ме-ев!… Ручонки-то опусти. Была команда «Смирно!».
Еремеев неделю как нашил лычки старшины 2-й статьи. Теперь пусть молодые вытягивают руки по швам… Симбирцев не из тех, кто любит, когда перед ним замирают во фрунте, но надо сбить спесь с новоиспеченного старшины.
– Ерема, Ере-муш-ка… - В ласковом зове старпома играет коварство.
– Ты чего такой
Команды не было, но это именно то, чего добивался старпом: над гоношистым Еремеевым смеются товарищи, это в десять раз больнее, чем начальническое одергивание.
Матросы любят Симбирцева. Он распекает без занудства: справедливо, хлестко и весело. Улыбаются все, даже пострадавший, хотя ему в таких случаях бывает - и это главное - не обидно, а стыдно.
– Ере-ме-ев!
– Коварству старпома нет предела.
– Говорят, у трюмных праздник. Большую посылку получили. Что, уже зашхерили? Неси-ка её сюда!
– Это не моя посылка, тарыщкапнант… Гардиашвили получил.
– Зови и Гардиашвили. Вместе понюхаем цитрусовые.
Око старпома, как и глаз божий, всевидяще. Симбирцев готов доказывать это на каждом шагу. Пока матрос извлекает из дебрей трюма посылку, на лейтенанта-инженера Серпокрылова обрушивается град вопросов:
– Командир отсека, когда наконец будут опечатаны розетки? Где пружина на защелке переборочной двери?
Это мелочи, но из разряда тех, что в море, под водой, в бою, могут стать роковыми. Люди и их оплошности опаснее, чем буйство стихии. Ураганы бывают не каждый день, но каждую минуту любой из нас может непоправимо ошибиться.
Подводная лодка «Минога» едва не погибла из-за того, что боцман сунул сигнальные флажки не под настил мостика, а чуть ниже - под тарелку клапана вентиляционной шахты. При погружении в отсек хлынула вода, и, так как злополучные флажки мешали закрыть клапан, «Минога» затонула на тридцатиметровой глубине.
От ошибки матроса погибла чилийская подводная лодка «Рукумилья». Привод забортного клапана имел левую резьбу. Матрос, забыв об этом, закрутил маховик так, как принято завинчивать что-либо при обычной правосторонней резьбе. Клапан не закрылся, а открылся, впустив гибельную воду…
Статистика учит: больше половины всех катастроф с подводными лодками произошло по чьей-то оплошности, неграмотности, халатности.
Придирайся, старпом, придирайся!
– Почему ветошь не убрана в «герметичку»? Почему открыта контакторная коробка? Почему резиновые перчатки обе на левую руку?
На лодках нет ни одного механизма или устройства, которому бы за сто лет подводного плавания не приносились человеческие жертвы. Даже поганой умывальной раковине.. На одной из французских субмарин матрос вылил в умывальник ртуть из неисправного лага. Ртуть осталась в колене сифона и отравила своими парами шестерых подводников.
Придирайся, старпом, придирайся!
– Где это чадо, что красит резьбовые соединения?
– Не успели, товарищ капитан-лейтенант, - мнется румяный командир отсека.
– Гете спал по четыре часа в сутки. А вы - по восемь на спине сидите… Где боцман?… Андрей Иваныч, вы видели нашу сходню? Вы видели бортовой номер на отвесе? Кто начертал этот иероглиф? Предводитель секты трясунов или донор с сорокалетним стажем? Выявляйте в команде Айвазовских и Репиных. Пусть творят.
– Товарищ капитан-лейтенант, так…
– Мне показалось, я услышал «Есть!»!
– Есть…
– Театр начинается с вешалки, боцман, а корабль - с трапа. Это не сходня отличной подводной лодки, это подмостки плавзверинца. Кто и зачем намалевал на обвесе синих пингвинов?
– Это не пингвины, это дельфины.
– Они такие же дельфины, как…
Лишь появление матроса Гардиашвили с фанерным ящиком под мышкой спасает боцмана от сокрушительного сарказма.
– Между прочим, - кивает мне Симбирцев, - присутствовать при вскрытии посылок твоя обязанность.
Обязанность мне не нравится. Дело таможенников рыться в матросских вещах.
Кривой боцманский нож приподнимает фанерную крышку вместе с гвоздиками…
Как радостно было получать от бабушки посылки! Едва отрывали зубастую фанерку, как мы с братом запускали руки в таинственные недра ящика и извлекали коробки с помадкой, мешочки с орехами, благоуханные мандарины…
И Гардиашвили доставал точно такие же пахучие плоды, завернутые в обрывки газет с витиеватым грузинским шрифтом, мешочек с грецкими орехами, сладкие колбаски чурчхелы, синюю резиновую грелку, предательски взбулькнувшую в руках старпома. Симбирцев отвернул пробку, понюхал… Запах виноградной чачи расплылся по отсеку.
– Мать тебя любит?
– Так точно.
– Сестра?
– Любит.
– Отец?
– Тоже.
– Дед?
Гардиашвили обреченно кивает. Дед тоже его любит.
Симбирцев ещё раз подносит горловину к носу, выразительно вздыхает. Боцман улыбается, расплывается Васильчиков, веселеет и Еремеев, отделенный командир хозяина злополучной посылки. Матрос с надеждой поднимает глаза: может, пронесет?
– Кто чачу делал?
– невинно интересуется старпом.
– Дед, - охотно сообщает Гардиашвили. Он ждет следующего вопроса, чтобы рассказать, как и из чего делает дед такую чудесную чачу, чей запах смакует грозный начальник. Но следующий вопрос обдаёт его холодом.
– Ты знаешь, что Указом Верховного Совета запрещёно самогоноварение?
Чернявая голова никнет.
– Папа у тебя кто?
– Директор газовой конторы.
– Что, если мы ему на работу напишем? Мол, так итак, чадолюбивые родичи подрывают боеспособность могучего корабля.
– Не надо!
– вскрикивает Гардиашвили.
– Ах, не надо?! Так зачем же ты подводишь своего отца, уважаемого директора газовой конторы? Зачем принес чачу на лодку? Почему не оставил в казарме, не вылив гальюн? Жалко было? Начальник твой новое звание получил. Решили в трюме банкет устроить? Так, что ли, Еремеев?