Одиночество

Таубер Екатерина Леонидовна

«Давным-давно — во сне, быть может?..»

Давным-давно — во сне, быть может? В саду играли брат с сестрой. Ничто тех дней не потревожит Под прочной времени корой. Они прошли для нас, для мира Во всей их прелести земной. Как нынче холодно и сыро Не только осенью — весной! Мы гибнем так неудержимо, Так мало любим, мало ждем. Весь путь, как лес непроходимый, Как смерть таящий водоем. И лишь во сне — часы возврата В

мир детства легкий и родной, Где только тень сестры и брата На клумбе сада вырезной.

«Пройдут томительные годы…»

Пройдут томительные годы, Покроет вечности туман И эти жалкие невзгоды, И тусклых радостей обман: И ты узнаешь, что не стоит Так убиваться, так гореть, Чтоб домик карточный построить И к славе призрачной лететь; Что музыка лишь уцелела Над жизнью, выжженной дотла, Чтоб у последнего предела Тебя не поглотила мгла; Что в нищете и униженьи Победней с каждым днем звучит То торжествующее пенье, Что бедный мир преобразит.

«Сквозь сумерки и ночь тоннелей…»

Сквозь сумерки и ночь тоннелей, Над пропастями, — по мостам, Вагоны пьяные летели, Шатаясь, кланяясь кустам. Зеленых кипарисов свечи, Сады, цветущие кругом, — Как вестники желанной встречи, — О море пели голубом. И город спал средневековый, И у его высоких стен Склонялись пальмы, словно вдовы, Незнающие перемен.

«В облаке розовом пыли…»

В облаке розовом пыли Стадо спускалось с горы, Сумерки нас сторожили, Тлели заката костры. Тайные зовы долины Все становились слышней. Над колокольней старинной Стая взвилась голубей. Легкою дрожью дрожали Тоненькие тополя. Мудрой, вечерней печали Глянула в очи земля.

«Как черный лебедь, кипарис…»

Как черный лебедь, кипарис Над горизонтом выплывает. Вот барка огибает мыс, Поет волна береговая. Века скалистый остров спит В пучине брошен и затерян, Здесь ноги мрамор холодит, Здесь даже голос бурь размерен. В высоком храме — тишина, Венки неяркие на плитах. И только неба пелена Гробниц касается забытых, Да в час прибоя иногда Соленая их лижет пена. И снова сонные года Текут над нами… Неизменно…

«На крышах сушится белье…»

На крышах сушится белье, Летают голуби и ветер, И море в жалкое жилье Стучится грозно на рассвете. И на рассвете я дышу Соленым

воздухом свободы. Не жалуюсь и не ропщу И не кляну земные годы. И если даже дом снесет Волна высокая прибоя, Тот чудный мир и воздух тот Всегда останутся со мною. Как много надо потерять, Какие вытерпеть невзгоды, Чтоб утром солнечным дышать Соленым воздухом свободы!

II

«Тогда чернели кипарисы…»

Тогда чернели кипарисы За монастырскою стеной И зной июльский, белый зной Лился из раскаленной выси. И старый лодочник стоял, Гребя с улыбкой безучастной, — Не первой пары лепет страстный Он за спиною услыхал. В его морщинистых руках Весло покорное скользило. А море пело и грозило В давно сожженных берегах. Невыносимый полдня жар Мешался с вкусом поцелуя, Ресницы жадные, ликуя, Скрывали тлеющий пожар. И лишь в последней глубине Пел тайный голос о разлуке, — О смерти, гибели и муке, О долгожданной тишине.

«Ни плеч, ни рук, ни губ моих не тронешь…»

Ни плеч, ни рук, ни губ моих не тронешь. Пройду, как смерть, безмолвна и строга. Лишь имя повторишь, затверженное в стоне, Когда-то царь, а вот теперь — слуга. Я так хочу! Я ныне тайну знаю! Ее хранят упрямые уста. Пусть безрассудная, жестокая и злая Я древом буду твоего креста!

«Он говорил о смерти ранней…»

Он говорил о смерти ранней. В углах сгущалась синева. В какой стране, в каком романе Я эти слышала слова? Чью роль забытую читала? Чей тайный жребий изжила? В тот вечер небо было ало И мысль отчетлива была. Глаза спокойные следили… Я захотели, я пришла Чужой любви измерить силу, Глядеть в чужие зеркала. Он долог был последний вечер. Не так ли долог день Суда? Предсмертные, простые речи Не забывают никогда.

«Я помню все, что можно вспоминать…»

Я помню все, что можно вспоминать, Что сохраняется от встречи, Что, как тягчайшая вина, Мне душе медленно увечит. То каменный, застывший лик, Враждебный голос, смех жестокий, То вдруг срывающийся крик И поцелуи, и упреки. И ревности бессвязный бред, И страсть, которой нет ответа; Которая оставит след Лишь в тайных знаниях поэта, — А женщину не озарит Мечтой возвышенной и новой, Не уведет, не воскресит Для жизни чистой и суровой.