Одиночество не для них
Шрифт:
Он отчаянно старался придумать какую-нибудь успокаивающую реплику и в конце концов выдавил из себя:
— Что делать, Жасмин, такова жизнь.
— Но есть же где-то другая жизнь! Настоящая! Та, о которой пишут в книгах, снимают кино…
— Нет, милая. Жизнь — это не кино. И даже не телесериал. Это…
Она подняла на него огромные, доверчивые, переполненные слезами карие глаза… и Лайон забыл о том, кто он, где он и что должен делать. Чувство долга, рассудок, самоконтроль — все полетело к черту.
Он открыл ей объятия.
Это его едва не убило. Однако Жасмин ничего не заметила — слишком была расстроена.
— Не надо, хорошая моя. Все не так уж плохо. Ядовитый плющ — это не смертельно.
— Бабушка не узнала меня! А я писала ей письма, посылала открытки. Ну, может, под старость она стала слаба глазами?
Жасмин откинулась назад, чтобы взглянуть ему в лицо, но освобождаться из объятий не стала. Ей понравилось быть в кольце его сильных рук.
— Да нет, скорее уж у нее болезнь Альцгеймера. Я никогда раньше с ней не встречалась. Так и не знала бы, что у меня жива бабушка, если бы папа не рассказал о ней перед смертью, когда вернулся.
— Ага. Может быть, вернешься немного назад и расскажешь все по порядку? Кто, что, когда и где?
Жасмин глубоко вздохнула и начала свою историю, которую еще никто и никогда ее не просил рассказать. Никто не интересовался ею настолько, чтобы расспрашивать о ее детстве. Даже Эрик, если она начинала делиться с ним своими воспоминаниями, хмурился и переводил разговор на другое.
Лайон, конечно, тоже ею не интересуется, но у него, по крайней мере, есть терпение слушать. А Жасмин очень нужно выговориться. По-настоящему нужно.
— Родилась я в маленьком городке неподалеку от Талсы. Папа объезжал лошадей, но у него не очень-то получалось. По правде сказать, он только числился объездчиком, а большую часть времени пил. Я мало его помню, но мама рассказывала, что нас он никогда не обижал. Он был обыкновенный человек — добрый, слабый и очень несчастный. Мечтал стать звездой родео, а выступал только на деревенских ярмарках. И вот однажды, наверное, ему стало невмоготу. Он встал и ушел. Навсегда.
— А когда же он рассказывал тебе о бабушке?
— Позже. Я его сначала не узнала. Не верила, что это отец, пока он не показал фотографию с мамой и мной маленькой. Я вспомнила эту фотографию, мама ее очень любила. Он был такой исхудавший, желтый, просто страшный, я сразу поняла, что он болен…
Жасмин всхлипнула и замолчала. Ей не хотелось снова ворошить в памяти те ужасные месяцы.
— Вот так. — Она хотела освободиться, но Лайон не отпускал ее, и в кольце его рук Жасмин было так хорошо, что она не стала настаивать.
— Не пойми меня не правильно, нам с мамой было хорошо вдвоем. Поначалу мама много плакала, но потом успокоилась. Ей стало легче — исчез большой ребенок, вокруг
Лайон молчал, прижимая ее к себе. Пока он не шевелился, спина не давала о себе знать. Впервые за очень, очень долгое время он обнимал женщину не для того, чтобы уложить в постель, — просто потому, что жалел ее и хотел утешить. Впервые за долгое время. Может быть, за всю жизнь.
— Лайон! — прошептала она. — Прости, я не собиралась на тебя все это вываливать. Короче говоря, папа рассказал о бабушке, и я написала в дом престарелых. От нее ответа не было — ответил кто-то из персонала. Меня известили, что она сама писать уже не может, но очень радуется, когда получает письма и особенно подарки. Так что я продолжала писать. Посылала ей конфеты, крем для рук, пудру и все такое. А однажды купила для нее на распродаже чудесную ночную рубашку. Желтую и с кружевами. Так и не знаю, понравилась ей рубашка или нет. Надеюсь, что понравилась.
Несколько минут никто из них не произносил ни слова. Бледное февральское солнце быстро катилось к горизонту, и в воздухе холодело. Дятел перестал колотить по трухлявому дереву, скрипуче вскрикнул и улетел.
Лайон тихонько погладил ее по спине в районе лопаток. Ниже он не мог дотянуться. Пожалуй, оно и к лучшему. Забота, утешение, готовность выслушать — вот все, чего ждет от него Жасмин. Все, что он может ей предложить.
Беда в том, что он хотел бы предложить гораздо больше.
Глава 5
Жасмин сама не понимала, почему не бежит отсюда. Таких физических страданий она в жизни не испытывала! Разве что однажды, когда заболела гриппом и три дня валялась почти без памяти, не в силах даже доползти до телефона и вызвать врача. Тогда, пожалуй, пришлось еще хуже. И все же, голодная, замерзшая и грязная, она продолжала придумывать предлоги, чтобы остаться с Дэниелом Лайоном Лоулиссом в его холодном и сыром львином логове.
По совести говоря, изобретать предлоги не требовалось — по крайней мере один был налицо. Можно ли садиться в самолет, полный народу, с такой распухшей физиономией? Да ее просто не пропустят — решат, что у нее какая-нибудь страшная болезнь! Служащие авиакомпаний всегда боятся заразы.
Кроме того. Жасмин не собиралась появляться перед Син и Эриком, пока не спадет опухоль. При встрече с ними она должна быть во всеоружии и выглядеть великолепно.
Ну хорошо, хорошо, будем реалистичны. Великолепно выглядеть ей не удастся никогда. Хотя бы не пугать людей своим видом — и на том спасибо.
И потом, она нужна Лайону. Пусть он ни за что в этом не признается, пусть притворяется, что ему и без нее хорошо. Но Жасмин знала, что никогда еще не встречала настолько одинокого человека.