Одиннадцать случаев…(Повесть)
Шрифт:
Но сейчас брат вынес бы и не такое, к тому же здесь, в полутемном коридоре, не было ни дворничихи, ни дворничихиных детей. Знакомый мальчик. Это была удача.
— Что ты тут делаешь? — спросил брат.
— Работаю в кабинете академика Ч., — ответил Серафим.
Брат даже рот разинул: в кабинете самого академика Ч.! А Серафим слегка отодвинул брата и побежал по коридору, позванивая пустым ведром. Брат с завистью посмотрел ему вслед. За снегом, наверное, пошел, для охлаждения. У академика Ч. работает, знаменитого специалиста по органической химии. Дождаться Серафима во что бы то ни стало! Вцепиться в него мертвой
Почему брата тянуло к органической химии? Неорганическая химия представлялась ему красивой, холодной страной, полной разноцветных мертвых озер, полной блеска кристаллических граней, страной молчаливой, с сухими запахами.
А продукты живых организмов — это частички живого, родившегося на земле. Брат пробовал объяснить мне: ну из этого состоишь и ты, и я, и наша кошка…
Вот он, Серафим, медленно идет с ведром, полным снега.
— Давай понесу!
Серафим удивился, но ведро отдал.
Они прошли под голой неяркой лампочкой, брат увидел — губы у Серафима сжаты, он смотрит вперед. Вредный! С таким не очень-то разговоришься!
— А как… а какая у тебя там работа? — спросил брат, уже не думая, унижается он перед этим мальчишкой или нет.
— Какая, какая! У нас там много работы!
— У кого у нас?
— У препараторов. Нас там несколько человек, препараторов.
Смотри пожалуйста, этот… Серафим — препаратор! Ишь ты! А ему, видно, приятно, пофасонить.
— А… все-таки, что именно вы там делаете?
— Ну, приборы собираем, есть очень сложные…
«Только бы попасть! — соображал брат. — Уж я оттуда не уйду!»
Так, с ведром в руке он вошел в кабинет академика Ч. и не ушел оттуда. Ведро со снегом у него сразу выхватили. «Принес? Давай!» Серафим куда-то исчез. Брат очутился в комнате, населенной высокими приборами с черными скелетами, с прозрачными круглыми боками, с закрученными спиралью конечностями. А громадный письменный стол был так плотно уставлен крохотными склянками, пробирками, колбами, что оставалось только место размером в листок бумаги для записей.
На брата никто не обращал внимания, люди в черных халатах трудились над чем-то в глубине кабинета. Брат подошел поближе и сразу узнал академика Ч.
Какой это был человек! Нет, ни красивым, ни эффектным его не назовешь. Маленький, с бородкой, в очках, с полуседыми густыми волосами, которые все время падали ему на лоб, и с таким чудесным, добрым выражением лица! Брат слушал его лекции в университете. С тряпкой в руках, весь в мелу, он говорил: «Вот вы сейчас увидите сами!» — поворачивался к доске и начинал писать формулы, закрывая их собой. Слушатели буквально ложились на скамьи, чтобы как-нибудь сбоку подглядеть, что он там пишет. Некоторые выскакивали в проход между скамьями и присаживались на корточки, чтобы увидеть снизу… Ведь академик Ч. в увлечении и забывчивости мог тут же стереть написанное и, повернувшись лицом к аудитории, радостно сказать: «Вот какие штуки!» Но никто не досадовал, все понимали, что он жил в своем мире органической химии, а в нашем обыкновенном мире почти не задерживался. А как он хорошо говорил! Голосом ровным, спокойным, и все было слышно, и все точно, все понятно. И вот сейчас брата и академика не разделяла никакая кафедра, они стояли рядом в комнате.
Академик с помощью двух препараторов собирал громоздкий прибор на двух высоких штативах.
— Подождите, я сам! — сказал академик. Он оглянулся — куда бы деть холодильник? И увидел внимательные, сосредоточенные глаза мальчика. Откуда этот мальчик, академика ничуть не интересовало, но ясно было, что доверить холодильник этому мальчику можно. — Подержи, пожалуйста!
И брат получил из рук академика драгоценный, сверкающий дар. Он замер. Он держал и не дышал. А когда холодильник у него взяли, он уже был здесь в другом положении — он помогал. И даже позволил себе сказать: «Давайте я подержу!» А препараторы, которым не хватало рук, давали ему подержать то притертую соединительную пробку со вставленной в нее трубкой, то колбу, то змеевик.
— Сегодня мы собирали прибор у академика Ч., — сказал мне вечером брат как можно небрежнее, чтобы сильнее меня поразить.
Теперь он стал все реже и реже говорить со мной на химические темы. Сперва я обижалась, что он изменяет мне с мальчиками-химиками, но постепенно поняла — ведь в придачу к тому миру, в котором живем мы все, у брата появился еще один мир, невидимый нам, но вполне ощутимый для него. Брат уже хорошо научился «видеть» невидимое. Он уже перешагнул порог этого мира и начал осваиваться с его законами. А я осталась.
Да, мне не угнаться за братом, а он там, в своем химическом мире, должен неизбежно встречаться с товарищами, которые в нем свои люди.
Я еще бывала в «нашей лаборатории», мыла там посуду… Конечно, я была «другом химической мысли», но другом — и только.
5
Зигзаги жизни
— Вот Шурка Дымский! — говорил брат. — Он всегда шел в науке прямо, последовательно, ступень за ступенью… А Митя Сапожников, тот как с младенчества засел в науку, так не вылезает из нее ни на минуту… А у меня… Да что и говорить, были зигзаги.
И я вспомнила первый «зигзаг».
Однажды летом я сидела арестованная в мансарде большой дачи. Приехала с мамой погостить и заболела скарлатиной. Я уже выздоровела, но считалась еще заразной, и меня никуда не пускали. Брат жил один в городе, к нам только приезжал и разговаривал с нами, стоя у двери.
Сперва я сидела просто так и смотрела в окно. Совсем рядом торчала темная пушистая верхушка елки со светлыми, свежими свечками. А направо сияла на солнце отмытая дождями серебристая дранка на крутой крыше. Я взяла бумагу, краски, налила в чашку воды и стала рисовать. Я красила и смывала… Бумага стала уже вся мокрая. Тогда от большой досады я сочинила стихи: