Одиннадцать случаев…(Повесть)
Шрифт:
Мы вышли из ельника. Какое солнце было в роще! Какой шелковый, зеленый свет! Я прислонилась спиной к теплой березе, брат смотрел вверх, на небо, которое просвечивало сквозь ветки.
— Глаза режет. Не захватил защитные очки… Да! — вспомнил он. — Очки-брови! Когда Шурка их снял, чтобы протереть, вся его значительность пропала. Такое же безбровое лицо, какое было у него в детстве, только теперь оно уже было похоже на яйцо-шлюпик, битое, катаное.
Конечно, Шурка еще занимается наукой, но она перестала для него быть вечно живой водой.
— А как клей? Помнишь, он занимался таким же клеем, как ты?
— Не состоялся. То есть он был создан. Дымский со своим коллективом
— А что, Шурка пострадал от этого?
— Да нет, скорее наоборот.
— Как же это?
— Пока шла работа над клеем, он напечатал несколько статей на эту тему, выступал с докладами… а то, что клей не удался, как-то не заметили. Списали это дело, и все. Словом, разговор у нас не очень получился, и когда Софья Михайловна пришла звать нас ужинать, я охотно пошел.
Давлеканову было хорошо за столом. Софья Михайловна казалась ему славной, девочки (особенно Аня) прелестными. И Женька такой спокойный, уверенный, добродушный, и так все красиво. И теплый свет торшера и чернота ночи.
Софья Михайловна сидела напротив него в мягком свете большого белого абажура. Голова ее с тяжелой прической все клонилась и клонилась набок, будто длинная тонкая шея не могла ее удержать.
Черная прядка отделилась от виска Софьи Михайловны и висела, словно еще больше оттягивая голову. А глаза были такие блестящие, полные влагой до краев. Вот-вот — и она прольется. «Что-то у нее неладно», — понял Ариан Николаевич.
— Сонечка-старшая! — сказал он тихо.
Софья Михайловна медленно подняла голову. Давлеканов обошел вокруг стола.
— Пойдемте поговорим, вам станет легче. Вам не надо меня стесняться, ведь я старый приятель вашего мужа, почти что ваш родственник. — Он осторожно взял за локоть Софью Михайловну и повел ее с террасы вниз. — Мы на воздух! — кивнул он Шурке. — Вам нужен воздух, воздух, воздух! Как говорят врачи, — сказал он Софье Михайловне.
Они ходили по пояс в мокрой душистой траве, все время куда-то проваливаясь и стараясь, чтобы длинные широкие полосы света, которые тянулись от террасы, не доставали их.
— Ну что, ну что такое? — спрашивал Ариан Николаевич.
— Не осуждайте меня, ведь мы так мало знакомы… Но мне не с кем поговорить! Матери нет. Подруги? Я для них счастливая, благополучная… Они ничего не знают. Ведь я служу ему, служу… И хоть бы раз он посмотрел на меня по-человечески, хоть бы раз спросил: «Сонечка, что с тобой?» Нет, нет, он внимателен. У меня все есть: квартира, машина, дача. И у детей тоже. И мне такое доверие: у меня вкус, у меня глаз, у меня «вкусные руки», Александр Евгеньевич ничего не будет есть, если не я приготовила, к его кабинету никто не может притронуться, кроме меня, ему нравится только то, что я устроила, я убрала… Но я, я, — Софья Михайловна схватила себя за горло, — ему не нужна. Он меня и не знает. А если чувствует что-то во мне — боится. Я не могу при нем сесть за рояль. Я пою и забываю все вокруг, и я живу, а не служу вечной службой. Видели бы вы, как он входит в комнату, где я пою! Нет, он ничего не скажет, а только тронет висок. Все! Все! Меня снова нет! Я снова служу, служу, служу! А дети? Детей-то он любит. Анечку в особенности. И боится ее. Боится в ней того же, чего боится в моем пении. Того, что ему не понять… Нет, не по силам мне, не могу я больше.
— Зачем вы вышли за него? — спросил Ариан Николаевич грубо.
— Надо же было за кого-нибудь выходить! Насмотрелась я на своих эмансипированных подруг! «Мне бы только ребенка, муж не нужен, я сама…» А я чувствовала, что не могу сама,
— Слушайте, здесь очень мокро. Ваши босоножки…
— Бог с ними, с босоножками, нет, я, наверное, не права, нет, он ведь хороший семьянин, он всегда заботится, чтобы у нас все было, все самое лучшее. Нет, мне все завидуют, не слушайте меня, я счастлива, счастлива, счастлива…
По широкой световой дорожке к ним спешил Шурка.
— Софья Михайловна! Да где же вы?
— И знаешь, дорогая, мне показалось, что Шурка был встревожен не тем, что я могу затеять флирт с его женой. Нет. Он боялся того, что мы поймем друг друга больше, чем понимали друг друга они с женой. И тут мне стало ясно еще одно: Шурка боится таланта. То, чего он не понимает, куда ему не дано заглянуть, для него враждебно.
— А он сам разве не талантлив?
— Тут другое — большие способности плюс знания, плюс уменье работать с наибольшим эффектом. Он просто вырос и живет в атмосфере науки. А вот сейчас он со страстью отдается деловым отношениям и их сложностям.
— А сын какой у Шурки?
— Ничего малый, в нем может что-нибудь взыграть. У него мама хорошая — Сонечка-старшая. А самому Шурке здорово подпортила мама-профессорша.
Брат постоял, посмотрел на небо…
— Да, что это я хотел? Еще ночью просыпался, думал… Вот что — купить трубу.
16
После передачи
— Ну, как впечатление?
Брат зашел ко мне прямо из студии, веселый, свежий, в распахнутом пальто. Как все-таки старит телевизор!
— А что, — спросила я, — там, на телевидении, все было честно с этим тросом? Без обмана? Может, они просто повесили «Волгу» на целый трос, неразрезанный?
Брат сидел в низком кресле, подавшись вперед легко и молодо, только пиджак натянулся на погрузневших плечах.
— За телевидение не поручусь, — засмеялся он, — да ведь это и неважно. Важно то, что склеенный трос действительно может выдержать «Волгу» с пассажирами, и уж за это я тебе ручаюсь головой. Ну, а ты хоть рассмотрела, кто со мной был?
— По-моему, один из них был Костров?
— Верно, Костров. После той истории в Лейпциге… Помнишь, я тебе рассказывал?
— Ну да, с карминовой маркой!
— Он после этого очень полюбил мой клей. Он говорил: «Я сразу полюбил марки и ваш клей». Он мне помогал потом, ничего не скажешь!.. А Васильева разглядела?
— Такую махину как не разглядеть — весь экран занял!
— По праву, по праву занял. Ты бы не смотрела сегодня этого номера с «Волгой», если бы не он. Васильев поверил в мое дело и взял его в свои ручищи. Положение было таково: какой-то, скажем, машиностроительный завод заинтересован в силовом, конструкционном клее. Он обращается с просьбой принять заказ на клей к одному, другому, третьему химическому заводу. А заводы увиливают, пишут бумажки, где убедительно доказывают, что выполнить такой заказ они не могут. Зайдите, мол, годиков через пять. Словом, опять застопорилось. Тут я вспомнил Васильева. И чем больше о нем думал, тем более подходящей фигурой он мне казался. Это не из тех руководителей, которым лишь бы план перевыполнялся, лишь бы премия шла. Васильев любит риск, любит громкую победу, любит славу. Но при этом безукоризненно честен. Ни для славы, ни для денег он ничего не подтасует, не скроет.