Одержизнь
Шрифт:
«Только я у себя дома».
Эта мысль неожиданно придаёт ей уверенности. Вероника расправляет плечи, поднимает подбородок.
– Месье Ламонтань, месье Шабо, – вежливо обращается она к врачам. – Я так и не услышала, что именно вы планируете делать для излечения моей дочери.
Теперь уже мужчины чувствуют себя неловко. Молчание затягивается, Вероника испытующе смотрит то на одного доктора, то на другого.
– Мадам Бойер, – мягко начинает Шабо. – Вы сами понимаете, что болезнь, с которой мы столкнулись, – это нечто новое. Диагностические возможности у нас невелики, потому… Мы толком не можем
– Какое? Выражайтесь, пожалуйста, понятным языком. – В голосе Вероники звенит металл. – Вы сейчас говорите не с медиком.
– Фиксировать ребёнка во время приступа, поить успокоительными травами. Возможно, давать ложку крепкого алкоголя или обливать холодной водой, если приступ затянется, – скучно перечисляет Ламонтань.
Вероника резко поднимается из кресла:
– Благодарю вас, месье. Вы очень внимательны ко мне и моей дочери. Я высоко это ценю. Спасибо вам за визит, не смею более задерживать.
Туфли на низком каблуке мерно отстукивают по паркету. Вероника покидает отцовский кабинет первая. Придерживает дверь, ожидая, пока выйдут визитёры.
– Ганна вас проводит. Ещё раз благодарю. До свидания, месье Ламонтань. До свидания, месье Шабо, – сухим, официальным тоном прощается молодая женщина.
Когда за докторами закрывается входная дверь, Вероника бегом бросается в комнату дочери. Амелия и Жиль стоят у окна, молча провожая визитёров оттопыренными средними пальцами на руках.
– Жиль! – возмущённо восклицает Вероника. – Ты чему её учишь?!
– Это лучше, чем то, что она им собиралась в окно выставить, – усмехается младший брат.
Они с Амелией перемигиваются, и Жиль добавляет:
– Вот так вот.
– Мам, я не люблю глупых людей! – выкрикивает Амелия и тут же получает от Вероники лёгкий шлепок по губам.
– Эти глупые люди тебя спасали не раз!
– Веро, они её предлагали холодной водой обливать. Это нормально? – спрашивает Жиль, сложив руки на груди.
– Ты подслушивал?
– Не он, а я! – вопит девчонка.
Вероника оттаскивает её от окна, шлёпает по попе. Амелия хнычет, вырывается, но мама держит крепко.
– Ну хватит! – не выдерживает Жиль. – Ты чего творишь-то? Веро!
Рука разжимается, обиженный ребёнок ныряет под кровать, откуда оглашает комнату басовитым рёвом. Вероника упирает кулаки в бока, и теперь уже достаётся Жилю:
– Вот не лезь, пожалуйста! Раньше надо было вмешиваться! Где ты был, когда я выслушивала от врачей ужасные бредни? Вот теперь помолчи, сделай милость!
– Где я был? А ты меня позвала? – возмущается брат, с трудом сохраняя видимость спокойствия.
– А ты не догадался прийти? Или дела семьи и тебя не касаются уже?
Вероника не замечает, что почти кричит. Всё, что владеет ею сейчас, – всепоглощающее чувство одиночества, обиды и собственной беспомощности перед бедой. И всё это она изливает на голову младшего брата, не в силах остановиться:
– Жиль, мы уже почти год семья! Это хоть что-то для тебя значит, скажи? Мне кажется – ни-че-го! Ты не носишь одежду, которую я тебе подбираю, ты избегаешь ходить в гости со мной! Ты пропадаешь непонятно где, возвращаясь только поесть! Иногда и ночи где-то проводишь! Тебе вообще есть до нас дело? До меня,
– Хватит.
Единственного тихого слова оказывается достаточно, чтобы оборвать истерику Вероники. Она переводит дыхание, заглядывает под кровать, где с подвываниями всхлипывает дочь, а когда выпрямляется, Жиля уже нет в комнате.
– Ну и уходи! – в сердцах выпаливает Вероника и прячет лицо в ладонях. – Я справлюсь одна. Я всё смогу…
Помочь Ганне перемыть посуду. Вытереть насухо тарелки и чашки, расставить в посудном шкафчике. Прибрать в отцовском кабинете пыль. Снять развешанное на просушку бельё. Отдать нянюшке в штопку джинсы Жиля и платьице Амелии. Собрать в стопку рисунки дочери, найти раскатившиеся по полу гостиной мелки, вернуть их все до единого в коробку. Подсчитать потраченные за неделю купоны. Составить список продуктов, которые надо закупить на днях. Отвлечься на дочь, красящую мелками лестницу на второй этаж.
Кажется, Веронике уже лучше. Во всяком случае, никак – это лучше, чем плохо.
– Nourrice [4] , а где Жиль?
– Час назад заперся на чердаке, милая, – откликается Ганна, моющая полы в вестибюле. – И если мне слух не изменяет, он оттуда не спускался.
Вероника грустно кивает, поднимается в гардеробную. Меняет домашнее платье на старые отцовские брюки и рубашку и спускается в сад. Надо прополоть и полить грядки с пряными и лекарственными травами и осмотреть виноградные лозы. Когда живёшь на алименты, начинаешь ценить то, что можно вырастить на своей земле.
4
Nourrice – кормилица (фр.).
Когда Веро копается в гараже в поисках садовых инструментов, её кто-то вежливо окликает из-за спины:
– Простите… Я ищу мадам Бойер.
Она оборачивается. На дорожке, ведущей от ворот к гаражу, стоит хрупкая невысокая девушка в синем форменном платье горничной. Визитёрше на вид не больше двадцати пяти. Длинные тёмные – почти чёрные – волосы заплетены в косы. Высокие скулы, раскосые серые глаза на миловидном личике. Бледная до мраморности кожа выдаёт в гостье уроженку Третьего круга. На лацкане фартука вышит знак дома Каро.
– Я мадам Бойер, – без улыбки отвечает Вероника. – А кто вы?
Девушка неловко краснеет, поспешно кланяется.
– Меня зовут Мицуко, я прислуживаю семье Каро, – взволнованно тараторит она мелодичным голоском. – Месье Бастиан просил передать вам личное письмо.
Ещё один поклон – и девушка извлекает из кармана фартука свёрнутый вчетверо листок, опечатанный воском. Вероника принимает послание. Взгляд её задерживается на декольте горничной. Когда та кланяется, отчётливо видны багрово-синюшные пятна на коже. Веро отводит глаза. Вроде и всё равно ей, но как-то брезгливо.