Одержимый
Шрифт:
Линдсей почувствовал, что впервые за прошедшие недели не может скрыть чувств под основательно укрепленным фасадом безразличия.
– Ну разумеется, ты волен строить предположения, почему же мне так нужно там присутствовать. Уж ты-то лучше других должен это понимать. Или мне так блестяще удается скрывать скелеты в своем шкафу?
Синие глаза Уоллингфорда вспыхнули догадкой, он наклонился вперед и с чувством обнял Линдсея за плечи. Это был сердечный, очень заботливый жест – совсем не в манере этого известного циника.
– Мне очень, очень жаль, Реберн, – тихо сказал Уоллингфорд, и в его тоне послышалась неподдельная искренность. – Так жаль…
Линдсей кивнул и уронил взгляд
– Спасибо, что не заставляешь меня выражать все это словами. Я… я просто не могу произнести эти слова. Они слишком больно ранят.
Уоллингфорд откинулся на скамейке.
– Слова здесь и не нужны. Я вижу правду в твоих глазах. И невольно возвращаюсь к той нашей откровенной беседе, только теперь осознаю истину и всю глубину твоих страданий.
– Той ночью, когда я затеял этот разговор, ты чуть было не вытянул из меня правду, – признался Линдсей, поднимая глаза.
– Мне бы хотелось, чтобы ты поделился этим со мной тогда. Но я знаю, что ты рассказал бы мне все, если бы захотел. Прими мое самое искреннее, самое глубокое сочувствие. Это слишком больно, не могу представить, что ты должен сейчас чувствовать…
– Гнев. Боль. Ненависть. – Линдсей взглянул на друга, скривив рот в осуждающей усмешке. – Страсть, желание. Я хочу ненавидеть ее за то, что она натворила. Хочу заставить ее заплатить за это. Но всякий раз, когда закрываю глаза, не могу думать ни о чем ином, кроме наслаждения – того наслаждения, что испытываю только вместе с нею. Какую же власть она имеет надо мной, Уоллингфорд, если я готов вот так легко простить ее? Так легко забыть, что она отдала моего ребенка постороннему человеку?
– Думаю, то, что ты готов простить ей такую ошибку, можно объяснить лишь одним. Любовь, Реберн, любовь – вот та власть, которая у нее есть над тобой. Та самая неукротимая страсть, которую так часто воспевают поэты. То самое сладостное, мощное чувство, о котором большинство из нас может только мечтать.
– Все это связывало меня с ней.
– И по-прежнему связывает, сколько бы ты ни пытался ненавидеть ее – сколько бы ты ни ненавидел ее.
– Это было все, чего я хотел от Анаис, – ее любви и нашего ребенка. Но она не оставила мне ни малейшего шанса обрести это. Казалось бы, я должен презирать ее за ужасное прегрешение. Но все, о чем я могу думать, – это мое будущее, которое будет совершенно безнадежным и мрачным без нее. Это неправильно, извращенно, не так ли? Что же может быть причиной такой одержимости?
– Вам стоит быть добрыми и сострадательными по отношению друг к другу, простить друг друга точно так же, как Бог во Христе простил вас, – тихо сказал Уоллингфорд, и Линдсей заметил, что друг смотрит в окно, куда-то далеко-далеко, мимо дороги, по которой они ехали. – Это из Послания к Ефесянам, единственный отрывок из Библии, который я могу вспомнить. Возможно, он так хорошо врезался мне в память, потому что моя бабушка твердила эти строки изо дня в день, неустанно пытаясь помирить меня с отцом. И с моей мачехой тоже, до некоторой степени. Но у бабушки ничего не вышло. Я не могу прощать. Но ты, возможно, в этом преуспеешь. Ты уже простил Анаис в своем сердце. Ты уже предложил ей сострадание своей души. Вас связывает истинная любовь. Столь редкая, столь совершенная, что она способна пережить все, даже предательство. И даже, – заключил Уоллингфорд и взглянул на Линдсея глазами, полными печали, – опиум.
Церковные колокола зазвонили, созывая паству на службу. Карета одолела очередной изгиб дороги, и прямо перед ними замаячила церковь Святой Анны. Прихожане, одетые в свои лучшие праздничные наряды, поднимались по ступенькам к распахнутым арочным дверям, туда, где у потолка храма гостеприимно мерцали
«Прощайте, и прощены будете», – впервые эти слова, когда-то сказанные Анаис, приобрели для Линдсея новое значение. Она простила ему все, что он совершил. Вопрос теперь заключался в том, сможет ли он простить ее.
Линдсей, должно быть, произнес это вслух, потому что Уоллингфорд снова наклонился вперед и дружески похлопал его по плечу:
– Нет, Реберн, вопрос заключается в том, сможешь ли ты простить себя.
Линдсей отвел глаза, снова взглянув на церковные ступени и поднимавшиеся по ним пары.
– Я… не знаю.
– Ты должен сделать это. Простить – значит освободить себя из опиумной тюрьмы, которую ты сам вокруг себя и возвел.
– Я вполне могу обойтись и без опиума.
Уоллингфорд крепко сжал его плечо:
– Разве ты не видишь? Ты уже не можешь жить без опиума, друг мой.
Глава 25
Церковный хор исполнял гимн, возвещавший начало службы, и Анаис в волнении водила пальцем по позолоченному краю своего молитвенника. Отказываясь поднять взгляд, она уставилась на буквы перед собой. Анаис боялась, что, стоит ей поднять голову и запеть слова гимна, как она тут же наткнется на пристальный взор зеленых глаз Линдсея, сидевшего впереди на своей семейной скамье. Он расположился слева от нее, и Анаис невольно залюбовалась идеальными линиями его строгого профиля. Линдсею достаточно было посмотреть через правое плечо, чтобы увидеть Анаис. Она все так же робела поднять глаза, потому что совершенно точно знала: ей уже не удастся оторвать взор от этого лица, которое когда-то было для нее таким любимым и дорогим. Это же знакомое, до боли родное красивое лицо казалось теперь лишь призраком мужчины, который навязчиво преследовал ее в мечтах и мучил ее в мыслях.
Как же плохо он выглядел, каким изнуренным казался! Это все опиум, это наркотик убивал Линдсея – как, впрочем, и то, что натворила Анаис. Когда Линдсей так стремительно покинул ее той ночью, повернувшись к ней спиной, он впустил в свою жизнь другую. Опиум стал отныне его любовницей, и тиски этой коварной дамы крепко держали его. Настолько крепко, что Анаис боялась: бесплотная обольстительница завладела им навсегда.
Пальцы Анаис еле заметно задрожали, и сидевший рядом Гарретт положил свою руку на ее ладонь. Анаис почувствовала поддержку верного друга, хотя и не ответила на его внимательный взгляд. Она не могла больше причинять Гарретту боль, он и так настрадался по ее вине. Они все выяснили, заключив негласный договор о мире. Гарретт принял дружбу Анаис точно так же, как и она приняла его дружбу. Да, их связывала самая нежная любовь, но в этом чувстве не было ничего страстного, физического, как в той любви, что Анаис чувствовала – и не сомневалась, что будет чувствовать всегда, – к Линдсею.
Словно прочитав мысли Анаис, Гарретт сжал ее пальцы и обнадеживающе потряс ее руку – словно дал молчаливое подтверждение того, что всегда был и всегда будет рядом. Станет в моменты слабости ее опорой, незыблемой скалой, воплощением силы. Анаис спрашивала себя: за кого же будет цепляться Линдсей в этом водовороте жизни? Как он выдержит нынешний шторм?
Ответ ясно читался на его лице. Безопасной гаванью стал для Линдсея опиум.
Хор смолк, и мистер Пратт, священник церкви Святой Анны, встал за кафедру проповедника, с улыбкой глядя на лица собравшихся прихожан. Анаис встретилась с его взором и заметила вспышку в обычно невозмутимых карих глазах. Церковь была полна людей, и мистер Пратт явно радовался тому, что четыре аристократических семьи Бьюдли в полном составе занимали свои фамильные скамейки, совсем как много лет назад.