Одержимый: Книга третья
Шрифт:
— Э-э… — растерянно протянул я, глядя на двух толстобрюхих и толстомордых надзирателей, втаскивающих: один — медный таз с исходящей паром водой, а другой — табурет и белоснежное полотенце.
— Умыться вам, перед завтраком, — радушно улыбаясь, сообщил шагающий первым, ставя на пол табурет.
Захлопнув рот, я удивлённо хмыкнул, дивясь эдакому тюремному обслуживанию. Но, разумеется, отказываться не стал. И умылся, и руки сполоснул. Чистым полотенцем вытерся.
Надзиратели тут же всё уволокли и притащили небольшой лакированный столик. Поставили
Я уже в полной прострации пребывал от всего этого. А уж когда один тюремщик притащил здоровенный поднос с фарфоровыми тарелками-тарелочками, разномастными мельхиоровыми ножами, вилками и ложками, и начал стол сервировать, а второй подал мне на подносе серебрёную чарочку со словами: — Не изволите ли аперитивчику отведать, для аппетиту?.. — просто в ступор впал. И даже не задумываясь, чарочку взял и в себя её опрокинул. Хорошо так пошло… Что я совсем безропотно позволил сунуть себе в руки нож и вилку.
Помогавший мне тюремщик довольно кивнул и выскочил из камеры. Куда-то посеменил, переваливаясь. А второй остался со мной, стоя сбоку, сложив мясистые лапы на пузе и с отческой улыбкой взирая на меня. Так прошло минуты две или три…
— Ну а еда-то где? — опомнившись, нетерпеливо обратился я к оставшемуся со мной надзирателю.
— Сейчас-сейчас! Уже бегу, уже несу! — тотчас радостно отозвался из коридора другой, словно только этого и дожидавшийся. И торжественно внёс в камеру огромное блюдо, накрытое крышкой.
Приблизился. Поставил принесённую посудину на столик передо мной. И чуть-чуть крышку приподнял… Позволив мне втянуть в себя дивный аромат чего-то вкусненького и расплыться в довольной улыбке… И хоп! Как какой-то фокусник, неуловимым движением руки, резко крышку с блюда снял!
А я ошарашено разинул рот, уставившись на то что находилось там, на полированном до блеска стальном блюде. На простую деревянную кружку с водой, изрядно погрызенную кем-то, и на сиротливо лежащую крохотную горбушку чёрного хлеба, усохшую до состояния окаменелости. Хорошо хоть не плесневелую… У меня аж живот от такого издевательства свело!
— Вот вы в-волки… — запинаясь, выдохнул я, обращаясь к довольно заржавшим надзирателям, глядящим на мою ошеломленную рожу.
— Но-но, не балуй! — бросив глумиться, пригрозил мне самый толстый, едва я, сжав нож и вилку, начал подниматься с подушки со зверским выражением лица. — А то мигом болт в печень схлопочешь.
Получить железный штырь в брюхо мне не очень хотелось, но спасло от смерти толстомордых надзирателей только новое действующее лицо. В камеру знакомый усатый десятник заглянул. И с досадой бросил: — Дэн, Карой, опять вы со своими розыгрышами? Доиграетесь ведь — прирежет вас кто-нибудь! — После чего обратился ко мне: — Собирайся, на суд тебя вызывают.
— Чего мне собирать-то? — буркнул я, справившись с обуявшей меня яростью и смерив
— Ну, к примеру, кандалы, — без тени усмешки выдал десятник, вытаскивая означенный предмет из-за спины. После чего велел надзирателям: — Цепь с его ноги снимите.
— Ага, щас! — торопливо закивал один из них и двинулся было ко мне. Но вовремя остановился, видя как я сощурился, да нож с вилкой поудобнее перехватил.
— Брось! — строго велел другой, с невероятной для такого толстяка скоростью выскочив из камеры и тут же вернувшись со взведённым арбалетом в руках. Он у них, похоже, рядом с моей камерой лежал — уже настороженный. Видать частенько во время розыгрышей происходят эксцессы…
— Бес с вами! — выругался я, сочтя произошедшее недостойной кровавых разборок причиной. И так невесть какое обвинение грозит, а за двойное убийство так точно засудят.
Перехватив нож и вилку обратным хватом, я медленно наклонился, вроде как собираясь положить их на стол. А потом, когда тюремщик с арбалетом чуть расслабился, — раз-з! И вогнал их в столик, пробив стальное блюдо-поднос и пригвоздив его вместе со скатертью к лакированной столешнице!
— Ну всё я, собрался, — уведомил я десятника, разгибаясь и с удовольствием глядя на ошарашенных толстомордых.
Так вот мы и расстались с начавшими переругиваться между собой надзирателями. Ручные кандалы, соединенные тонкой длиннозвенной цепочкой на меня нацепили и повели на суд. Прямо так, не дав обуться и накинуть куртку. А на улице отнюдь не лето… Неслабо так продрог, пока до Управы добрались.
Но всё это ничто, по сравнению с тем, что ожидало меня в зале суда… В абсолютно пустом зале. Где римхольский десятник и пара его подчинённых усадили меня на скамью и ушли.
Недоумённо повертев головой по сторонам, я растерянно пожал плечами. Что тут творится — не пойму. Но в этот момент за судейской трибуной распахнулась маленькая дверка, и через неё вошла несравненная ди Мэнс. С охапкой каких-то бумаг под мышкой, в судейской мантии и шапочке! Прошла, не обращая на меня внимания, к трибуне, и уселась на место судьи!
— Это даже не смешно, — подобрав отвисшую челюсть, хмуро заявил я девушке начавшей с сосредоточенным видом раскладывать принесенные бумаги. — Это ж не суд получается, а фарс!
— А что не так? — подняв взгляд и изобразив удивление поинтересовалась Кейтлин, не переставая при этом шебуршаться бумагами. И пожав плечами, равнодушно молвила: — Всё совершенно законно. Закрытое заседание с минимумом присутствующих лиц, так как рассматривается дело затрагивающее честь девушки благородного сословия.
— Ну… допустим… — медленно кивнул я. Закрытые слушанья имеют место быть в судебной практике. В некоторых случаях. В таких, например, когда рассматривается дело об измене родине, ну или в оговоренном ди Мэнс. Однако это не отменяет главного… Потому я прямо так и заявил: — Но судьёй-то быть вы не имеете права!