Одержимый ею
Шрифт:
Чёрт!
На мероприятиях такого уровня принято быть во всеоружии. А я вчера так тщательно отдраивала от себя старания Лютовских стилистов да ещё и после бессонной ночи, выгляжу далеко не айс.
И понятия не имею, что мне делать.
Кто я теперь в этом доме? Каков мой статус, если я — не жена Тёмы?
Наспех одеваюсь, заматываю волосы в хвост и иду искать Валерия, чтобы прояснить своё положение.
К счастью, узнаю у охраны, что он — в кабинете, порог его спальни я бы не смогла переступить.
Робко
Из-за двери рявкают:
— Войдите.
Валерий сидит за столом и что-то просматривает на ноутбуке. Я хмыкаю про себя — почему-то мне казалось, что бандиты круглыми сутками должны или оружие чистить, или лупить кого-нибудь, или делишки свои тёмные обстряпывать.
А Пахомов за компьютером выглядит, как… бизнесмен какой-нибудь. Да ещё и одет по-домашнему — джинсы, мягкий свитер поверх полосатой сорочки. Ни дать ни взять офисный клерк.
Ну, если допустить, что у клерков бывают такие широченные плечи.
Однако вид у него — не самый лучший: тёмные круги под глазами, заострившиеся черты, бледность.
И тоже — судя по всему — не спал всю ночь.
Что с нами? Почему после желанной близости мы — будто с похорон оба?
— А, Инга Юрьевна, — заметив меня, как-то недобро ухмыляется он. — Чем обязан?
Мнусь, не знаю, с чего начать…
— В общем, — собравшись с силами выдаю я, — мне придётся выйти на работу уже послезавтра… — не договариваю, потому что Пахомов презрительно хмыкает.
Складывает руки на груди, смотрит на меня в упор тяжёлым взглядом и произносит, чеканя слова:
— С чего ты взяла, что вообще ещё раз выйдешь из этого дома? Один раз уже вышла — низкий поклон. Теперь мне дерьмо за тобой разгребать. Так что сиди и не рыпайся, пока я не разрешу…
Часто моргаю, не хочу плакать при нём, но слёзы душат, жгут. Он сейчас меня просто отхлестал! Уж лучше бы оставил свой официальный тон!
— Но… — пытаюсь возразить, — у меня же работа! Октябрина Власовна не потерпит, если я мероприятие сорву. Она меня просто уволит!
От одной мысли, что я могу потерять место, к которому так долго стремилась, на меня накатывает отчаяние. Испортить отношения с таким строгим директором, как мой, — просто. Восстанавливать их потом будет сложно.
Однако губы Валерия кривятся в циничной ухмылке.
— Ты ещё не поняла? Нет у тебя прошлой жизни. Нет работы. Нет родителей. Теперь есть только я. Что я скажу, что ты и будешь делать? Понятно!
Вздрагиваю от его окрика.
Вот же мразь!
Что я ему сделала? За что он так со мной?
Слёзы всё-таки льются — злые, ядовитые, жгучие. Я поворачиваюсь и выбегаю прочь.
Мне плевать, что он там кричит.
Что требует.
Я не заслужила такого отношения!
Отдала ему всё — душу, сердце, тело. Отдалась ему.
А он!
…почему…почему…почему…
Мчусь,
Чувствую преследование за спиной. Чудовище загоняет добычу. А у меня — уже нет сил бежать.
Рыдания душат, колит в боку. Толкаю ближайшую дверь, и оказываюсь в огромной библиотеке.
Бегу вперёд. Между стеллажей — столик и кресло. Забираюсь в него, будто цепляюсь за спасательный круг. Поджимаю ноги, обхватываю колени, утыкаюсь в них и плачу…
Горько-горько…
…от страха, одиночества, безысходности.
То, что он догнал меня, понимаю по тяжелому дыханию.
Протискивается между стеллажами, нависает надо мной скалой, давит…
— Разве я позволял тебе уходить? — произносит, однако, без всякой злости. — Ты должна слушаться. Должна быть покорной.
Не выдерживаю, вскидываю на него глаза, давлю очередной всхлип:
— За что ты так со мной? — спрашиваю. — Я ведь… — рыдаю и задыхаюсь… — я ведь… так сильно… Валера… — и совсем уже срываясь на вой, на одном дыхании: — …люблю тебя!
Теперь мне всё равно — пусть сделает, что угодно: ударит, убьёт, изнасилует…
Если и это не пробьёт его лёд, то у меня и вправду больше нет оружия, больше нет козырей…
Валерий действительно сжимает кулаки, но в его глазах, почему-то, стынет испуг…
ВАЛЕРИЙ
Блядь!
Пахом, сука, мразь конченная!
Таким мудакам вообще жить не стоит даже начинать, тварь!
Меня корежит, словно червяка на рыболовном крючке — эти неземные сполохи боли в фиалковых глазах, омытых росой чистых слез, пронзают меня насквозь, насаживают на шампур удушающей боли.
И, как выброшенная рыба, хватаю ртом воздух…
Ненависть к себе обдирает изнутри наждачкой.
Урод!
— За что ты так со мной? — слышу ее ломкий, надтреснутый голос, — я ведь… — с трудом разбираю бормотание сквозь рыдания и всхлипы, бедная моя, маленькая, какое же хреновое чудовище тебе досталось! — я ведь… так сильно… Валера… — вздрагиваю от своего имени в ее сладких устах.
Пасть бы на колени и целовать ее хрупкие ножки: тонкие лодыжки, шелковистые икры и маленькие ступни — я все изучил в этот раз. Мозг накрепко запер эти воспоминания в сейфах памяти.
Прости меня, моя богиня, совершенное создание, прости…
Я не сберег, разрушил, осквернил и изломал.
Я — животное, чудовище, монстр…
— ...люблю тебя! — добавляет она и все внутри обрывается в глубокую пропасть с каменистым дном…
Последний раз я слышал эти слова из уст моей мамы. Когда она, испуганная и измученная, оставила меня в кабинете директора приюта. Поцеловала в лоб и ушла. Больше я её не видел…