Одержимость

Рощина Наталия

Меньше чем через час Майя ехала в такси к Маше. Усмехнувшись, достала зеркальце, посмотрелась в него. Нечего сказать – ведьма. В чем-то Маша права. Сегодня чары ведьмы опутают жертву собственной доверчивости.

Живут же на свете такие наивные люди! Живут и верят в то, что человек с улицы может стать другом и помочь выбраться из трудного положения. Тот, кто был близок, растоптал, а чужак сыграет роль спасательного круга. Чушь какая! Бедное создание. Как же безжалостно обошелся с ней любимый мужчина. Он лишил ее остатков силы воли, мужества и веры в себя. Но жалеть Машу по-настоящему никто не собирался.

Майя поджала губы, бросила зеркальце обратно в сумочку. К тому же не такая уж она слабачка, не такой уж одуванчик, если смогла достойно принять удар судьбы. Девчонка держится молодцом. Немного слез – это нормально.

Майя хорошо помнила день, когда Андрон признался, что разорвал отношения со своей гражданской женой.

– Плакала?

– Да.

– Утешил? – нехорошо усмехнулась Майя. Странно, новость не доставила ей ожидаемой радости.

– Не получилось.

– Отступные просит? – Она впилась глазами в Андрона.

– Сам предложил. Отказалась. – Некрасов выглядел подавленным. – Заладила, что ей ничего не нужно. Этим она все усложняет.

– А ты думаешь, деньги могут компенсировать сердечную боль? – неожиданно выпалила Майя. – Думаешь, любовь и преданность можно оценить? Счет в банке, роскошная квартира, дорогой автомобиль – к чему это, когда нет главного?

– Прости, я, кажется, не то говорю. – Некрасов удивленно смотрел на женщину, стоящую перед ним. Он не знал ее. Таких глаз у нее еще никогда не было. Андрон мог отдать голову на отсечение, что в них промелькнула ненависть. – Хотя… Я думал, ты обрадуешься.

– Не обращай внимания. Элементарное проявление женской солидарности. – Майя постаралась смягчить впечатление от своего эмоционального выпада.

В тот момент она снова мучительно переживала разрыв с Кириллом Аюшевым. Его щедрости хватило на то, чтобы пообещать ей нормальные условия работы в клинике и предложить себя в качестве верного друга. Кажется, ей недолго еще терпеть унижение, каждый день видеть его сияющую самодовольную рожу. Скоро, очень скоро она обеспечит себе безбедное существование. Себе и своим детям. Тогда отпадет необходимость работать. Никаких Карцевых, Аюшевых. Они так пыжатся, изображая из себя выдающихся деятелей медицины! Как же они будут завидовать, когда увидят, что их медсестра взлетела гораздо выше. Букашки. Они будут ползать где-то внизу, а она с победной улыбкой взирать на них с недосягаемой высоты. Это произойдет очень скоро.

Карцев никогда не чувствовал себя так паршиво. Он знал, что рано или поздно случится что-то подобное. Думал, что окажется готов, но реальность ошеломила. Его поставили перед выбором. Человек, сидящий напротив, открыто демонстрировал свое превосходство. То, что это доставляло ему удовольствие, читалось на его лице. Роман Борисович старался скрыть хаос, творившийся в его душе. Он стоял на краю пропасти. Его согласие означало шаг вперед.

Падение началось давно. Еще тогда, когда он брал взятки за пустяковые операции. Ему нравилось мнить себя богом на земле. От него зависело, жить или не жить. Ради того, чтобы он сказал «да», в его карманы опускали увесистые конверты. С каждым годом сумма возрастала.

Никто не возражал, ведь он играл на самом сокровенном – желании продлить жизнь. Он считал, что получает заслуженное вознаграждение. Чаще ему даже не приходилось ни о чем просить. Надломленные страданием люди были готовы платить, веря, что таким образом получают гарантию выздоровления.

То, что происходило, было за рамками его понимания. Впервые он должен был солгать, чтобы убить. Быть взяточником, спасающим жизнь больного, гораздо безопаснее и честнее, чем оказаться палачом ни о чем не подозревающего юноши. Карцев игнорировал прямой жесткий взгляд своего собеседника, пытаясь собраться с мыслями. Ему срочно нужно придумать весомый аргумент, чтобы отказаться. При этом он должен убедить, что предложение останется между ними.

– Вы слишком долго думаете, Роман Борисович.

– Не скрою, я шокирован.

– Бросьте! – Марков усмехнулся. – Отбросьте чистоплюйство. Ведь вам нравится работать на самом передовом оборудовании? Нравится иметь квалифицированный персонал, получать самому и платить сотрудникам достойную зарплату? Вы наверняка не думали о том, чтобы в ближайшее время уйти на засуженный отдых? Тем более не планировали отойти в мир иной. Как бы не было оснований для столь мрачных прогнозов, да?

– Да, – выдохнул Карцев. Дрожащей рукой достал платок и вытер вспотевший лоб.

– Тогда нужно соглашаться. Соглашаться, пока я не решил, что вы опасны.

– Леонид Игнатьевич, дорогой, вы же меня без ножа режете, – простонал Роман Борисович.

– Чудеса филиппинских хирургов или шарлатанов здесь ни при чем. Да или нет!

– Что я должен делать?

– Вызвать Некрасова на повторное обследование. Не нужно класть его в больницу, делайте все играючи, с улыбкой, а потом сообщите, что он неизлечимо болен. Скажете, что после предыдущего обследования не решились сразу поставить его в известность. Перепроверили результаты, надеялись на молодой организм. Но, мол, чудес не бывает… Короче, вы сами найдете нужные слова. – Марков вопросительно поднял брови. – Что молчите?

– Когда я должен его вызвать?

– Сейчас больной находится под лучами жаркого солнца, которое ему, кстати, противопоказано. На это тоже можно обратить внимание. Беспощадное солнце подстегнуло рост опухоли. Так ведь бывает?

– Бывает.

– Скоро я буду вынужден прервать его отпуск. Точнее – через два дня. Где-нибудь через недельку после его возвращения можете действовать… Не беспокойтесь, что вас захотят проверить. Пациент будет находиться в глубоком нокауте, чтобы что-то соображать. Для него насморк – трагедия. А тут… Он паникер и маменькин сынок. Что вы такой бледный? Неужели так трудно постараться ради собственной безопасности?