Одержимость

Незнанский Фридрих Евсеевич

— Он жив?

— Да. Но он без сознания.

— Опишите его, пожалуйста.

— Высокого роста, худощавый, вьющиеся темные волосы, года двадцать три — двадцать пять. Родинка на левой щеке.

— Керубино, — вздохнул Гордеев.

— Как вы сказали?

— Его зовут Матвей Рубинов. А что с ним случилось?

— Его сильно избили. Сломали ребра, несколько пальцев на руках, нос. Сотрясение мозга сильное. Его привезли к нам пять часов назад, однако он по-прежнему без сознания. Но жить будет. И еще его… изнасиловали.

— Что?!

— Вы слышали, что я сказала.

Гордеев схватился за голову и поехал в Склиф. Теперь он не знал, что и думать. Неужели все

это правда? И есть какие-то разноцветные существа, которые вытворяют с бедным Матвеем, то есть с Керубино, всякие ужасы?!

8

Попытка интервью с Леонидом Дименштейном корреспондента специализированного английского издания «Chesstime»:

— Как-то вы сказали, что вам удобнее жить в своем мире, где главное место занимают шахматы. А какое место в этом мире занимают шахматные компьютеры?

— К черту ваши компьютеры! Меня, как и всякого профессионала, беспокоит ситуация в шахматном мире. «Верхушке», замечу, жаловаться особенно не на что. Я же говорю о многих тысячах профессиональных игроков, которые к элите не относятся. Они в очень тяжелом положении. Вы, наверное, знаете, как трагически закончил жизнь гроссмейстер Лембит Оль? Он был очень хорошим шахматистом. И это лишь наиболее яркий пример. А сколько ежедневно происходит менее громких трагедий, не знает никто! Жизнь неэлитного шахматиста-профессионала чрезвычайно нелегка. И, конечно, надо что-то делать, чтобы «верхушка» не ограждалась от остальных турнирами типа Линареса или «Вейк-ан-Зее». Ситуация крайне несправедливая: те, кто выпадает из привилегированной обоймы, должны предпринимать прямо-таки сверхчеловеческие усилия, чтобы их вновь пригласили в элитарный клуб! Какого хрена? Дайте людям нормально зарабатывать!

9

Воскобойникову Гордеев сказал, что отрабатывает контакты Болотникова и Мельника (этим на самом деле занялся Щербак), а сам сосредоточился на Керубино.

Он еще раз тщательно опросил знакомых, друзей и клиентов Рубинова, которых смог определить по его записной книжке. Заново и многократно прослушал три кассеты с записями «похищений», но это выглядело натуральным фэнтази и ничего не дало. Он переночевал в его квартире, вооружившись видеокамерой и крепким кофе. Тоже безрезультатно. Никто не появлялся. Никто не звонил. Никто не интересовался Рубиновым.

Может быть, не интересовался потому, что знал, что дома его больше нет?

Гордеев регулярно звонил в Склиф и приезжал туда три раза — просто поговорить с докторами, но ничего, к общему недоумению, не менялось. Двое суток Матвей так и не приходил в сознание. Происходило что-то странное: жизненные показатели его были в норме, во всяком случае, полностью соответствовали полученным травмам, никаких внутричерепных гематом обнаружено не было, сотрясение мозга, как правило, не сопровождается комой, но он был в коме. И доктора даже не строили прогнозов, когда он придет в себя. Впрочем, как объяснил Гордееву один нейрохирург, травмы головы — такая иррациональная вещь, после которой с человеком может быть что угодно. Например, дольше жить после этого будет.

Гордеев корил себя за то, что не проследил за улыбчивым мужиком из «БМВ», а впрочем, наверно, это было нереально: насколько помнил адвокат, когда он вернулся в свою машину, «БМВ» уже и след простыл. Наверняка «улыбчивый» специально остановился далеко позади, чтобы иметь потом фору. Юрию Петровичу казалось, что когда он подходил к «БМВ», то бросил взгляд на номер машины, но, как ни тужился теперь, вспомнить его не мог…

Он

сидел в офисе «Глории», когда позвонила Брусникина. Сева Голованов только начал рассказывать:

— …Наряд милиции, который его обнаружил и вызвал «скорую», был там примерно в половине пятого утра. Керубино лежал в пижаме и махровом халате на плитах у самой воды, ну, в смысле у края льда. Его дом там во втором ряду стоит, не прямо окнами на Москву-реку, и этот псих, получается, среди ночи поплелся в тапочках даже не во двор, а фиг знает куда. То ли он хотел реку по льду перейти, то ли топиться шел, да забыл, что лед стоит…

Гордеев извинился и ответил на звонок.

— Можно прямо сейчас поговорить с Колпаковым, — сообщила Брусникина. — Я еду в гостиницу. Присоединитесь?

Черт! Конечно же, в самый неподходящий момент! Как не хотелось сейчас разрываться между двумя делами!

А с другой стороны, и на одном Рубинове зацикливаться нельзя. так и не понятно ведь, что имел в виду «улыбчивый».

— Давайте через полчаса, хорошо?

— Хорошо, жду вас у главного входа.

До «Хилтона» от «Глории» ходьбы было минут пять, но Юрий Петрович хотел закончить с Севой.

— Где и кто его бил, не выяснено?

— Ни в квартире, ни во дворе крови нет. Обнаружили только то, что с него натекло, пока лежал. Следов борьбы так называемых тоже нет. Но там обледенелые бетонные плиты, на них много не наследишь. Свидетелей нет. Слушай, а ему в Склифе охрана не нужна, его там не достанут?

— Если бы я знал, кто его достает, я бы знал, нужна ли охрана.

10

— Что вы все привязались к дурачку, какой с него спрос, если он инвалид, умалишенный? Что он вам рассказать может? — возмутилась Галина Башкова, менеджер «Хилтона» по работе с техническим персоналом. — Мне он одно говорил, милиции — другое, вам — третье. У него память как дуршлаг.

— В каком смысле — дурачку? — не поняла Брусникина.

— в прямом. Он же олигофрен, не в курсе, что ли?

— Олигофрен?

— Ну, недоразвитый. Нет, он не буйный, разговаривает нормально, школу закончил специальную. Но — чистый ребенок.

— Как же он работает, если ничего не помнит? — поинтересовался Гордеев, досадуя про себя: что за невезение? Только еще одного психа сейчас и не хватало!..

— А я и не говорила, что он ничего не помнит, — возразила Башкова, поглядывая на часы: ее рабочий день, очевидно, заканчивался. Но не сослалась на занятость, не выпроводила надоедливых визитеров, взялась защищать подчиненного и защищала уже последовательно. — Я просила, чтобы вы его понапрасну не дергали. А память у него просто короткая, и соображает он очень медленно. Если ему долго объяснять и несколько раз, он запоминает. График работы, когда какую территорию убирать, он, например, не сразу, но запомнил. Работает очень старательно, никогда ни на что не отвлекается, как другие, поэтому его этажи всегда чистые, я им довольна. Техники, правда, Алексей боялся первое время: пылесос боялся включать, полотер, да и постояльцев дичится. А когда этот шахматист выпрыгнул — угораздило же его дверь в коридор не закрыть, а Колпаков рядом оказался — он испугался ужасно. Как ребенок. Прибежал ко мне и плакал тут, пока милиция не приехала. Я все допытывалась, что случилось, а он двух слов не мог сказать: "…там, он, окно, он, там, вниз». Заладил одно и то же, я ему хотела валерьянки накапать, а потом подумала: не знаю, можно ли им, недоразвитым, валерьянку, он пил какие-то таблетки, я видела, но какие? Позвала нашего врача, он его кое-как успокоил. Потом я дала ему два дня выходных, чтобы пришел в себя.