Очищение огнем
Шрифт:
— Ну? — повторила она.
— Там был один конверт. Большой коричневый конверт для тебя, раза в два больше обычного.
Она смотрела на меня открыв рот, пытаясь понять к чему я клоню.
— Да, — сказала она.
— Ты припоминаешь что-нибудь?
— Нет, но продолжай.
— На обороте конверта было пять печатей из красного воска. Одна в середине и по одной в каждом углу. Это меня особенно волнует.
— Почему?
— Ким, пожалуйста, постарайся вспомнить. Ведь это довольно необычно получать конверты с печатями.
— Не
— Сейчас не время об этом, — я почувствовал раздражение. — Мы никогда не получали таких конвертов.
— Нет, получали. Помнишь, как прошлой зимой Франсуа Патрис устроил свою средневековую вечеринку? Приглашения были в виде пергаментных свитков с восковой печатью и лентой.
— Я говорю не о прошлой зиме. Я…
— Я получаю тонны документов. Все пресс-атташе в Париже посылают мне свои материалы, надеясь, что я помещу их в газете.
— Что с тобой, Серж? Серж, послушай, у меня важная встреча. Это представители Брюстера, крупного лондонского дизайнера, и мне совершенно необходимо получить информацию для следующего номера. Он выходит во вторник.
Я поймал ее за локоть.
— Одну секунду. Ты разломила руками, не так ли?
— Ну ладно, — похоже, она смирилась с мои допросом. — Я сломала печати, что из этого?
— И ты не помнишь, что было внутри?
— Мы пошли по второму кругу, — сказала она. — Да, я помню.
— Что?
— Приглашение на приватный просмотр.
— Какой приватный просмотр?
— Не знаю. Я просто предположила. Это мне начинает надоедать.
— Что, если там не было ничего?
— Дорогой, ты, наверное, не в себе, ты просто действительно сошел с ума!
— Ты не поинтересовалась, откуда оно?
— Почему ты задаешь такие вопросы, Серж? Послушай… — искра иронии зажглась в ее глазах. — Будь у меня любовник, он не стал бы писать любовные письма, запечатанные воском. Почему ты спрашиваешь об этом?
— О черт!… Ладно, не обращай внимания. — И я нажал кнопку лифта. — Возвращайся к своим англичанам. Извини меня. Я…
Мне хотелось сочинить хоть какое-то объяснение.
— Я должен был получить из провинции один важный документ для статьи. Мне показалось, что я по ошибке дал его тебе, и… Ладно, извини, забудь об этом.
— Мы сегодня идем в кино, дорогой?
— Нет, — сказал я, — мы обедаем дома.
— Ты заедешь за мной?
— Не улыбайся, — попросил я, заходя в лифт, — ради Бога не улыбайся.
Она наклонилась, когда лифт начал опускаться.
— Прими валидол, дорогой. Я просто… < Вернувшись к остановке, я долго не мог найти билет. Пришлось выгрузить все содержимое карманов на скамью. Наконец он нашелся, и через 20 минут я прибыл в офис. Мой ум был расслаблен, как после долгой беспробудной пьянки.
Невозмутимый Феррер возился со своими диапозитивами.
— Иди сюда, Серж, — позвал он и вручил мне увеличительное стекло. — Вот, посмотри.
Насколько я мог видеть, это
— Большая гроза 15 октября. Я ездил в Брест по поводу той истории о пропавшем адвокате. Но больше всего меня интересовал Сен-Мишель. Смотри…
Гора Сен-Мишель выступала из тумана и волн облаков, из пустоты и моего кошмара, словно застывшая в небе каменная молитва. (Может, ей могла бы помочь вера в Бога?) — Но Берни этим не интересуется, — продолжал Феррер. — Хочу послать в «Имаж де Франс». Как ты думаешь, стоит?
— Я тоже не интересуюсь.
— Что случилось, Серж?
— Чем ты сейчас интересуется Берни? — спросил я. Вопрос казался мне чрезвычайно важным. Я обратился к Фернанду, составителю макета:
— У тебя случайно нет вечерней газеты?
— Только что принесли последний номер, — сказал он, протянув мне «Франс Суар».
Я начал читать колонку за колонкой и на третьей странице нашел то, что хотел, — это была настоящая удача. Сложив газету, я бросился к стеклянной кабинке, в которой обитала Сюзанна, секретарша Берни.
— Шеф один?
— Можешь зайти.
Берни правил рукопись. Это занятие всегда выводило его из себя. «Все приходится делать самому».
— Ты видел это'? — спросил я, бросая перед ним заметку. Она называлась «Героин опять убивает». История о подростке, покончившем с собой на пляже у Перпиньяка. Довольно заурядная история, но я знал — и делал ставку именно на это, — что тема «Юность и наркотики» была у нас самой ходовой последние три недели.
— Парню было всего восемнадцать, — продолжал я.
— Я знаю.
— У него, наверное, были отец, мать, девушка. Как он дошел до такого состояния?
— А мне что прикажешь делать с этим?
— Ты удивляешь меня, Андрэ. У тебя есть дети?
— Да, — сказал он, даже не поднимая головы, — сын, 15 лет.
— Несмышленый, легкомысленный и такой беззащитный. Все вечера с мечтательным видом что-то наигрывает на гитаре.
— Что ты пытаешься подсунуть мне? — спросил Берни, наконец взглянув на меня. — Мой сын играет на гитаре, но в остальном он шалопай, как и все остальные.
— Может, у него есть дневники?
— Что?
— Почему эти мальчишки убивают себя? Должна быть причина. Тут дело не в водородной бомбе и не в «потребительском обществе». Андре, этот парень из Перпиньяка интересует меня больше, чем все события в английской королевской семье (статья, которую правил Берни, называлась «Маргарет и К°»). Он для меня важнее тех, что разгуливают по Луне.
— Переходи к делу, — перебил Берни с явным раздражением. — Чего ты хочешь?
— Я хочу написать очерк об этом юнце, опросить всех, кто его знал, его учителей, родителей, друзей. Мне хотелось бы знать, что он читал, о чем мечтал, я хочу сделать то, чего до сих пор не делал никто, — понять. Хочу найти истину. Полный портрет. И я хочу показать читателям: это может случиться и с вашим сыном.