Очень личная книга

Сойфер Валерий Николаевич

Не раз я слышал, как дедушка и отец Александр печалились, что на колокольне церкви не осталось колоколов, которые украли и, наверное, переплавили местные умельцы в годы, пока кладбищенская часовня оставалась бесхозной. Мне кажется, что я слышал разговоры о колоколах не раз, и однажды, когда дедушка вместе с бабушкой приехали к нам в Горький погостить, эта тема всплыла в разговорах взрослых еще раз. А я в то время познакомился с какими-то милыми дамами из райисполкома (здание его примыкало к нашему двору, и мы с ребятами часто забегали туда по всяким надобностям). Я уже бывал не раз у них в кабинете на третьем или четвертом этаже райисполкома (я был, наверное, классе в четвертом или пятом, не старше) и занимал этих женщин какими-то рассказами. Они не были большими начальницами, но работали в начальственном здании, и в моем детском воображении зародилась мысль, что они могли многого добиться в жизни. Услышав еще раз разговор о колоколах, я с умным видом выскочил во двор, перебежал на его другую сторону, за забор, отделявший

наш двор от райисполкома, поднялся в нужную мне комнату, был встречен приветливыми возгласами знакомых мне женщин и сходу взволнованно завел речь о главном: дескать, вот приехал из Юрьевца мой дедушка, он староста юрьевецкой церкви, у них кто-то украл с колокольни колокола, а теперь служба в церкви разрешена, иконы нашлись у старушек, а вот колоколов-то нет. Так не помогут ли мне эти женщины заказать для дедушки колокола? Дамы меня успокоили, обещали подумать, а я на радости побежал домой и рассказал дедушке, бабушке и маме, куда я бегал, о чем просил и что мне было обещано. Дедушку я, конечно, своим рассказом растрогал. Нередко он вспоминал позже мою выходку и приговаривал, что у него расторопный и заботливый внучек. Наверное, лет десять или даже двадцать после этого надо мной подсмеивались тетушки и поддразнивали меня, слова про колоколышки и про мою прыть не раз возникали в их разговорах. Позже я сам не раз возвращался мыслью к своему поступку и удивлялся своей бесшабашной решимости бежать куда-то и что-то пробивать и устраивать для близких и друзей. Видимо, моя собственная наивность в детстве была беспредельной, и я не ощущал, куда можно с чем обращаться, а где нужно нажать на тормоза и пригасить нереальные порывы.

Сразу же после восстановления службы в церкви дедушка начал создавать хор при ней. Я помню, что хористы собирались у него дома на спевки. Регентом была какая-то дама, но все-таки всем руководил дедушка, который и нотную грамоту, как мне кажется, знал лучше, и понимал, в каких местах надо было усилить звучание одних голосов и где более мощно должны были вступать голоса солистов. Я видел, что ко всем советам дедушки хористы прислушивались с большим пиететом.

Насколько я знаю, он никогда не учился в университете, но откуда-то он помнил немало песен из студенческого репертуара. Однажды он спел мне от начала до конца на латыни знаменитый гимн средневековых школяров «Гаудеамус игитур», известный с XII в. Помню, как он не раз распевал песню на слова Н. М. Языкова «Из страны, страны далекой», любимой студентами в XIX в.:

Из страны, страны далёкой,С Волги-матушки широкой,Ради сладкого труда,Ради вольности высокойСобралися мы сюда.Помним холмы, помним долы,Наши храмы, наши сёла,И в краю, краю чужомМы пируем пир весёлыйИ за родину мы пьём.

Встречались в его репертуаре и развеселые песни химиков, такие как «Ты возьми, возьми квасцы, а потом ты в них насцы, потом выставь на мороз – и получишь купорос». Припев, начинавшийся словами «Химия, химия, вся зал… синяя…» был вообще хулиганским.

Дедушка часто доставал с полки или из нагрудного кармана пиджака небольшой камертон, ударял его легонечко о стол, раздавался звон, он подстраивался под него и что-то пел. Нередко в 6 утра, когда советское радио начинало передачи песней «Широка страна моя родная», дедушка вместо пафосных слов агитационной песни достаточно громко напевал: «Ничего в стране у нас не стало…». Бабушка тогда говорила ему: «Ну погоди, Александр Васильевич, допоёшься. Вот посадят тебя, тогда узнаешь, где чего не стало!»

Хотя бы кратко я должен рассказать о предках дедушки. В его семье самым дальним известным родственником считался Ермил Худин (ударение на последнем слоге), родившийся в 1798 г. Его сын, Филимон Ермилович Худин, жил в 1825–1870 гг. Его дочь, Евдокия Филимоновна (предположительно 1850–1922), вышла замуж за Андрея Кондратьевича Девочкина (1825–1870), сына Кондратия Девочкина (1795–1850), начав еще одну боковую линию в родословной с дедушкиной стороны (мои тетушки, произносили эту фамилию, делая ударение на втором слоге – Девочкин; когда я учился в Тимирязевской академии в Москве, со мной в группе был студент с такой же фамилией, но он ставил ударение на первом слоге). Почти полувеком позже, в 1877 г., родилась внучка Кондратия Анна Петровна Девочкина, дочь Петра Андреевича Девочкина (1858–1909). Последняя сочеталась браком с Петром Васильевичем Кузнецовым (1870–1911), который вел свой род также от Ермила Худина. Он был сыном Василия Дмитриевича Кузнецова (1845–1895) и внуком Дмитрия Кузнецова (1815–1860). Анна Петровна родилась в 1877 г., и я хорошо её помню. Она была великой рукодельницей, жила в Юрьевце и до глубокой старости

вышивала на пяльцах и на коклюшках, плела узорные и воздушные кружева иглой, была всегда приветлива и мила. Я был очень удивлен, услышав от своей двоюродной сестры, что тетя Аня, как мы её звали, и её сестра Клава были после революции арестованы за то, что содержали постоялый двор, были сосланы на Соловецкие острова, откуда смогли выбраться, только дав взятку охранникам (сестра сказала мне, что тетя Аня смогла утаить каким-то образом несколько дорогих вещиц, какими и откупилась от стражей, и вдвоем они ухитрилась добраться до Юрьевца).

Мой дедушка был родным братом её мужа, Петра Васильевича Кузнецова, и у них было еще четыре брата – Сергей Васильевич (жил в Москве, и его сын был личным адъютантом Ворошилова), Николай Васильевич, Павел Васильевич и две сестры – Екатерина Васильевна и Надежда Васильевна (1872–1924). Я в жизни встречал только Сергея Васильевича и Екатерину Васильевну (мы звали её тетя Катя). Тетя Катя еще в царское время закончила классическую гимназию, потом сдала экзамены на звание учителя гимназии и преподавала немецкий язык в школах, сначала в Крыму, потом переехала в Юрьевец. Её муж Георгий Иванович Паронянц был моим крестным, когда меня крестили в возрасте, наверное, лет шести или семи (крестной была моя бабушка – Анна Ивановна Кузнецова-Волкова). А Сергей Васильевич жил в Москве, и в тот год, когда я поступил в Тимирязевскую Академию, я несколько раз ездил к нему в огромный жилой дом рядом с Посольством Великобритании на Замоскворецкой набережной.

Моя бабушка Анна Ивановна Волкова

Бабушка, как я уже говорил, была любимой всеми в семье какой-то особенной, самой глубокой и самой нежной любовью. Она была великой труженицей. Когда я вспоминаю её, встававшую на протяжении десятилетий в пять утра и весь день крутившуюся в заботах об огромной семье и немалом хозяйстве, я не перестаю восхищаться и её трудолюбием, и, без преувеличения, жизнеутверждающим характером.

Ведь мало того что ей надо было накормить, помыть, обстирать всю семью, проследить за тем, чтобы все сделали уроки, но и скотину содержать. Ранним утром надо было выпроводить корову за ворота, когда пастух подгонял всё стадо близко к их дому по дороге на выгон. Я помню хорошо эти минуты: бабушка прислушивалась к тому, что происходит на улице, и когда стадо приближалось и плыл густой звон от разноголосых колокольчиков, притороченных к ремню вокруг шеи каждой коровы, надо было поспешать. Она выгоняла со двора свою корову, запирала ворота, потом надо было задать корма остальным животным, потом проводить детей в школу, потом накормить и отправить мужа на фабрику, потом растопить русскую печку и начать готовить пищу на всю ораву, потом найти время, чтобы раза два сходить на ключик под гору и принести ведра с водой, и так далее, без передыху весь день. Она знала немного грамоту и могла бы прочесть статьи в газете, но времени на это не было, а потому газету читал, возвратившись с работы, супруг.

Бабушка иногда должна была поставить свою подпись под какими-то документами, и на это был особый ритуал: из горницы извлекались очки, их надо было протереть, нацепить на нос, поправить. Потом надо было удостовериться в том, что она подписывается на правильном месте (она спрашивала кого-то рядом, чтобы они развеяли её сомнения), затем расписывалась и тяжело вздыхала, как от трудно выполненного долга.

Помимо дел в доме и заботы о животных она выращивала огромное количество картофеля и овощей на своем участке. Никакой зарплаты дедушки на содержание всего хозяйства никогда хватить не могло, выживали на подножном корме, и именно приусадебный участок кормил всю семью, а помимо этого бабушке нередко приходилось укладывать что-то в кошелку (чаше всего морковь, лук, чеснок, стручки гороха и бобов, яблоки, крыжовник или что-то еще из выращенного в огороде, а также творог или масло, приготовленные домашним способом из молока от своей коровы) и нести на рынок, чтобы выручить хоть какие-то деньги. На них покупали хлеб, соль, сахар и нехитрую одежонку.

Бабушка и дедушка у нас дома в Горьком 1 мая 1949 г. Дедушке было 74 года, бабушке – 69 лет. Фото П.Л. Вышкинда

Дедушка был в семье человеком строгим, не склонным предаваться сантиментам. Он много времени проводил на работе, а возвращался с нее часто чем-то опечаленный или даже раздраженный, поэтому дети и внуки старались держаться от него подальше. А бабушка была всегда рядом, вот и получалось, что она оставалась в семье нерушимым центральным остовом, именно вокруг нее всё совершалось и ею направлялось.

Её роль в семье простиралась гораздо дальше, чем просто накормить, обстирать, обогреть и приласкать всех детей и внуков. Она служила моральным оселком для всех, наставницей и защитницей. Она не доминировала надо всеми и не довлела над домочадцами. Все её просьбы ограничивалось одним словом или короткой фразой, и я не помню, чтобы кто-то ослушался бабушки, попытался воспротивиться её просьбам, вступить в пререкания или злостно ей не подчиниться. Её требования или наказы были понятными и приемлемыми, а потому совершенно абсолютными и императивными. Её мнение всегда было главным и самым ценным.