Обязалово
Шрифт:
Оно дёрнулось, я инстинктивно попытался ухватиться за него. Но в этих… варежках с когтями. С тупыми, как я сам… Сжал между ладонями. Оно рвалось из моих рук. Автоматически прижал крепче, дёрнул вырывающееся на себя.
Оно пыталось вывернуться, убежать. А я терял равновесие, заваливался вперёд. Снова рывком вернул это, в моих руках-лапах, назад. И понял, что я… что моя «колокольня»… куда-то… попала. Чем-то направленная. Кем-то… Но чувствительность у меня… как у бревна. Судя по очередному рывку… этого, которое в руках… по смутно донёсшимся до меня звукам не то — визга, не то — воя…
Три дня голодовки с воздержанием несколько сместили… мою адекватность. В сторону раздражительности. А снадобье Мараны качнуло маятник в ещё дальше. Тактильные ощущения пропали ещё в избе. «Ничего — не вижу, ничего — не слышу»… И не нюхаю — тоже.
Волчья шкура и маска вообще отсекали меня от внешнего мира. Это раздражало и тревожило. Избавиться от них не получалось: руки были заняты — что-то живое, гибкое, нервное пыталось вырваться из моих лап. Дёргалось, изгибалось… Стоило чуть ослабить хватку и оно куда-то уползало.
Такая… непослушность бесила, вызывало ярость, стремление наказать… Я резко рванул это… чересчур самодеятельное… на себя. До удара. В низ живота. Чуть отпустил и, когда оно снова попыталось вырваться — повторил ещё резче. И — ещё. И, уже сам, отталкивая зажатое между ладонями-лапами, вернул в удобное для меня положение. В удобное — чтобы рвануть.
Я таскал это… дрожащее, изгибающееся, вырывающееся… мясо вперёд и назад. Всё резче, всё сильнее. Всё чётче, «рубленнее» фиксируя каждую фазу, каждое движение. В мгновения замирания, ладонями, даже через подушечки волчьих лап чувствовал содрогание этого… живого существа. Попытки вырваться, как-то уползти или увернуться — ослабели, потом — прекратились.
Но я не верил: затаилось, обманет, прыгнет. Ещё раз ударить, ещё жёстче, ещё сильнее. «Вложить ума», «научить жизни», «где пнул, там и завалится», «чтоб и мысли не было»…
В моменты пауз я чувствовал, что оно уже не пытается что-то сделать само, что оно покорно, обессилено, остаётся, «зависает» в том положение, где я его остановил. Только дрожит меленько.
И это — тоже раздражало. Злило. Вызывало ярость. Стремление повторить, сделать ещё раз, ещё больнее. Рвануть на себя и насадить ещё глубже. Чтобы дошло.
«Дошло» — что? Что от меня не вырваться? Или что крик боли, стон слабого — созывает хищников со всего леса? Не знаю… Молотилку клинило на каждом обороте. С хрустом, будто во всей зубчатке — песок.
Где-то на краю сознания проскочила мысль, что волки так не делают. Манера таскать самку за бёдра появляется у приматов с их человеческими руками. «Развитие человеческой руки открыло путь к развитию человеческого мозга». И не только.
Кажется, это было последняя связная мысль. Я продолжал дёргаться, ощущая, как во мне нарастает бешенство, как мне становиться нечем дышать в этом… идиотском колпаке. Как всё сильнее стучит кровь в голове, всё резче — запах гнили и пряности. Прежнее ощущение холодка на коже исчезло, но чувствительность не восстановилось.
Снаружи я был похож на дерево. На сухое, до пыльности, до трещинности — берёзовое полено. А внутри — с каждым моим толчком рос раскалённый стальной стержень. Он рос
«Дерево» нагревалось. Потом вдруг… полыхнуло. Как сухое полено — сперва в одном месте и, мгновенно — по всей поверхности. Меня аж выгнуло, изнутри рванулся рычащий вой. Это не было больно. Скорее — страшно. И — восторженно. И сразу — мокро. Меня прошибло потом. По всему телу вплоть до щиколоток. Кажется. Отпустило. Губы, сведённые до этого судорогой в волчьем оскале, обмякли.
Вообще — тело осело, стало… пустым. Сила, раскалённый стальной стержень, державший его, исчез, испарился, улетучился. Я устало выдохнул и повалился куда-то вперёд, вяло пытаясь остановить своё падение дрожащими от слабости и мокрыми от пота руками.
Разбудило меня… Женские стоны страсти всегда вызывали во мне припадок активности. Какой может быть сон, если в паре метров Марана исполняет свою «песню любви»! Тут даже обморок не поможет. Только могила. Да и то, с учётом амплуа исполнительницы… Она ж и мёртвого поднимет!
Некоторое время я лежал с закрытыми глазами. Не то, чтобы смущать их не хотел… Слушал. Себя.
Во всём теле… усталость, пустота. Чуть ломит левый висок. Какие-то обрывки из вчерашних картинок. Какой же я, всё-таки, дурак! Так довериться этой… ведьме! Она вполне могла меня ухайдокать. Стоило её только захотеть. Или просто… передозировка, аллергия, нестандартная реакция…
Ванька-покойник… очень близко. А ещё… унизительно как-то. Меня… употребили. Согласно перечню каких-то моих обязанностей. Как вибратор в лечебных целях. С сакрально-ритуальным антуражем.
Исконно-посконные языческие суеверия — инструментарий психиатра-любителя. И я в роли молоточка. Которым по коленке стукают — дёрнется ножка или нет?
Внутренняя проверка собственного тела давала надежду на относительную «самоходность». Осторожненько поднялся и сел. Чуть кружилась голова, подташнивало. Лёгкий звон в пальцах и в дёснах. А так… «Будем жить». Как и с кем — сам решу.
В избе, на широкой лежанке у противоположной стены, Мара старательно «объезжала» Сухана в позе «родео». Моё шевеление привлекло её внимание, но никак не отразилось на процессе. Впрочем, сосредоточенное и целеустремлённое выражение «богиньского» лица сменилось улыбкой. Насколько я понимаю её физиономистику — дружелюбная, заботливая, несколько покровительственная улыбочка. Но когда зубы видны до коренных — можно и ошибиться.
— Ну что, волчонок? Понравилось? Лихо ты ей. Будто и вправду — бирюк на волчьей свадьбе. Теперь она дня три-четыре отлёживаться будет. А встанет — шёлковой. Ты ей такой страх вбил… все другие вылетели. Могуч, могуч! Надо будет и самой как-нибудь. Этот-то хорош. Но иногда и новенького чего хочется попробовать. Молоденького. Хи-хи-хи…
Она не прекращала своих ритмических движений, просто лучась самодовольством и само-удовольствием, а я, несколько нетвёрдо стоя на ногах, оглядел избу в поисках своей одежды, и, сделав пару неуверенных шагов к сексодрому, уцепился за её плечо.