Объятия незнакомца
Шрифт:
Они не поднимутся на корабль, который ждет их у бретонского берега. Он не отдаст ее никому.
Дамоклов меч, висевший над его головой, преломившись, упал к его ногам.
Он не отдаст ее. Она принадлежит ему.
И никому больше.
– Мари, я не обманываю тебя, – сказал он, чувствуя, как перехватило у него горло. – Неужели ты думаешь, что все, что было между нами, ложь?
– Я уже не знаю, что мне думать!
Ее глаза сказали ему о том же; он видел в них борьбу разума и сердца. Сомнения боролись с желаниями, логика с чувствами. Та же борьба шла в нем самом, и он почти явственно ощущал, как
Он чувствовал, как, должно быть, чувствовала и она, что доводы разума терпят крах. Наверное, исход борьбы был предрешен. Желания и чувства умирают последними.
Слишком мучительна, невыносима для них обоих мысль о разлуке.
Сейчас он был уверен – она переставит его. Не сможет. Как не сможет предать ее он.
Мари смотрела на него, вся дрожа, судорожно глотая прорезанный дождевыми потоками воздух, и он уже не мог удерживать себя. Отдавшись на волю чувств, которые так долго старался заглушить в себе, не осмеливаясь даже обозначить их словами, он двинулся к ней. Она не отшатнулась, стоя неподвижно под проливным дождем.
Их разделяло всего несколько дюймов. Он остановился, посмотрел на нее – на эту чудесную, независимую, умную и отважную женщину, казавшуюся сейчас такой беззащитной и маленькой в этом мокром черном плаще, – и что-то вдруг разорвалось в его душе. Теплое и необъятное, оно затопило его сердце, не оставляя в нем места вопросам, сомнениям, страхам. С пронзительной ясностью понял он вдруг, почему эта женщина была самой красивой, особенной, не похожей ни на одну из тех, что были или будут в его жизни.
– Я люблю тебя. Мари, – прошептал он.
Ее губы приоткрылись, но она осталась безмолвной. Еще одна вспышка света прорезала горизонт.
Он протянул к ней руку и коснулся ее щеки, ощутив холодные капли на ее теплой коже.
– Ты можешь не верить всему остальному, – тихо и твердо заговорил он, – но в это поверь.
– Я хочу поверить тебе, – страдающе закрыв глаза, дрожащим голосом проговорила она. Ее рука все еще сжимала поводья. – Очень хочу поверить тебе. Но тогда я не могу верить себе.
– Мари. Посмотри на меня.
Она подняла на него глаза, и он увидел слезы, дрожавшие в них.
– Милая, не противься себе, своему чувству. Мои чувства к тебе искренни. И то, что было между нами, тоже правда. – Он взял в ладони ее лицо. – Тот человек, в гостинице, который называл себя твоим братом, – ты что-нибудь чувствовала к нему?
– Нет.
– А что ты чувствуешь ко мне?
Ее нижняя губа задрожала, слезы покатились из глаз, смешиваясь на побледневших щеках с дождем.
Она прильнула к нему, положив руку ему на плечо. У него защипало в глазах. Он закрыл глаза и обнял ее.
– Ведь это есть, – хрипло проговорил он. – То, что мы испытываем друг к другу, все это правда.
Уткнувшись лицом в его грудь, она всхлипнула.
– Я никогда не смогу разлюбить тебя, Макс. Даже если... Даже если ты... Я все равно буду любить тебя.
– Люби, милая. Люби меня, – прошептал он. – Сейчас и всегда.
Она выпустила поводья, и они, дрожащие и безмолвные, прильнув друг к другу, тихо стояли под низвергающимися с небес потоками воды – пока она не подняла голову, и тогда его губы нашли ее, и их уста соединились в поцелуе. Два дыхания, две любви, два стремления слились воедино, заставляя
О, как хотелось ему, чтобы она всегда была рядом, как нуждался он в ней, как жаждал заботиться о ней, оберегать ее! Их поцелуй стал горячим и влажным: ее губы открылись, его язык, ласкающий и требовательный, проникал в ее рот. Стремление переросло в желание, когда она ответила на это вторжение сладостным, полным страсти стоном, и теплая влага ее уст соединилась с его влагой.
Дождь топил их в своих потоках, а они тонули друг в друге, два неистово бьющихся сердца, два охваченных пожаром тела. Захватывая пальцами его мокрую рубашку на спине, она, казалось, готова была разорвать ее, а он, всем телом вжимаясь в нее, целовал ее рот. И поцелуй этот устранял все вопросы, все сомнения. Пути назад уже не было. Только эта правда имела значение сейчас. Конец страхам, конец сомнениям, ничто больше не сможет разделить их. Два существа, он и она, стали одним, и эта связь была так ощутима, так крепка, что ничто не смогло бы разорвать ее.
Не переставая думать об этом, он подхватил ее на руки и понес сквозь потоки дождя, не замечая, не видя, не ощущая ничего, кроме нее. Он внес ее в сарай. Густой влажный воздух теплого убежища дохнул им в лицо, плотная мгла обступила их, отделив от мира. Оба дрожали, тела их покрылись испариной. Тяжело дыша, он поставил ее, просунул руки под плечи плаща, и тот упал на пол.
Они целовали друг друга снова и снова, быстро и жадно, словно каждый поцелуй был первым и последним. Дождь стучал о крышу сарая, рвался в их убежище, наполняя ночь запахами земли, мокрого дерева, ветра.
Его пальцы нетерпеливо сражались с крючками у нее на спине. Наконец платье было расстегнуто, и он сдернул его с ее плеч. Мокрый шелк упал ей на живот, и она громко задохнулась, когда его руки освободили ее из корсета. Он опустился на колени, увлекая ее за собой на мягкую солому.
Он не видел ее. Да ему и не нужно было видеть. Разве могла красота ее тела сравниться с ощущениями, которые дарило оно ему? Он жаждал завоевывать его и растворяться в нем. Уложив ее на спину, он склонился над ней и ощутил ее вкус. Его язык коснулся ее затвердевшего соска, и он застонал, ощущая мучительное, пульсирующее тепло в паху. Она вскрикнула, ее пальцы вцепились в его мокрые волосы, когда он начал покусывать тугой, упругий кончик ее холма. Каждое прикосновение губ, зубов к этому сладкому телу вызывало в нем обжигающую волну тепла. Ее руки скользили по его шее, плечам.
Когда он оторвался от ее соска и утопил ее уста в горячем, проникающем поцелуе, лихорадочная дрожь охватила их и ее пальцы вонзились в напряженные мускулы его спины.
Ощущая жар ее кожи, его ладони скользнули по ее спине и остановились на талии. Она сдирала с него рубашку, он стягивал ворох шелка и кружев, скрывавший ее бедра. Тихо простонав, она выгнулась под ним и пошевелила бедрами, помогая высвободить себя из остатков одежды.
Он перевел дыхание, не желая совсем потерять контроль над собой. Он не хотел быть грубым. Он очень боялся причинить ей боль. Господи, как мало знает он о девственницах и о любви!