Объятье Немет
Шрифт:
Топот и скрежет когтей. Тяжелое дыхание и хриплый вой. Через темный простор она неслась, к ним, к жару костра. Ненадолго остановилась, чтобы вылакать то, что было в миске. Потом закружилась, незрячая. И все же дядю унюхала. Осторожно, для такой-то громадины, переступила через камни и нож. Облизнулась — это Ати услышал и похолодел. И рванулась к добыче.
Была ли она голодна? Не узнать. Возможно, испытывала голод всегда и оттого так свирепствовала. И именно голод сделал ее невнимательной. Сама не заметила, как
Она, конечно, завыла. Рванулась и попробовала высвободиться. Но дядя держал крепко: как держат рогатиной зверя, не подпуская к себе.
Зарат метнулся к костру. Думал, что зашел к Немет со спины, но ошибся. Лязгнули зубы, и бальзамировщик вскрикнул. Амулеты не защитили его, и все же нужное у твари он вырвал. Густая алая кровь струилась по его платью, капала изо рта, когда он вернулся, но Ати видел, что раны, на самом деле, неглубоки. Зарат сунул что-то за пазуху: непокорное, маленькое. Неужто душу Карраш? И снова обернулся к костру.
Как же он зол, чувствовал Ати. Не на дядю сейчас, на Немет. И все же, когда ясно, наконец, стало, что сражение затягивается, что Лайлину недостает сил, чтобы расправиться с ней, бальзамировщик с места не двинулся.
Стала ли Немет сильнее с момента дядиной смерти? Выросла ли? А может, он с самого начала неправильно все посчитал. Пронзенная посохом, который горел теперь ярким белым огнем, исходящая воем, она, тем не менее, была вовсе еще не мертва. И, уяснив, что освободиться не сумеет, сделала единственное, что оставалось: принялась стремиться вперед. Пропоров себя посохом, надвигалась на Лайлина, и тому нечем было ее остановить.
Так подумал Ати и ошибся.
Даже в преддверии окончательной смерти дядя не был абсолютно беспомощен. А может, это и приберегал. Может, именно этот запас хотел истратить некогда на свое воскрешение.
…Это же земля горит, понял Ати, когда очнулся. Раскаленная почва, дикий, испепеляющий жар стояли в сознании, однако на самом деле тепла он не чувствовал. Огромное пространство окружающей пустоши теперь ощущалось особенно явно. Все оно было как будто подсвечено снизу — и, в то же время, оставалось темно.
Но, что бы ни сделал дядя, и этого не хватило, чтобы остановить тварь. Обугленная, она все так же ползла вперед, в надежде осуществить месть. Ведь, напитавшись, сумела бы исцелиться.
Ати услышал рядом движение — это поднялся Зарат. Тяжело провел рукой по лицу и уцепился за борт паланкина. На такое бальзамировщик, похоже, что не рассчитывал.
— Сделайте что-нибудь.
— Живой душе я навредить не могу. Даже такой, как Немет, — тихо, сквозь зубы, ответил тот. — Это — тоже обет.
В последних словах слышалось сожаление.
— Поэтому хорошо, что я здесь не один. — Зарат улыбнулся, и улыбка эта, измазанная кровью, неуместная, была полна злорадного довольства. — Ты сам сказал
Сначала Ати не понял. Но тут увидел: что-то справа, светящееся. Перевел взгляд — и заставил себя зажмуриться. Но, когда снова открыл глаза, видение не исчезло.
Возможно, это просто чудилось ему? Ведь не могла же она правда быть там. Нет, не могла.
И все же именно ее Ати видел, идущую из темноты. Вдалеке все так же горело окно, но теперь еще — дверь.
Зеленое платье, озаренное пламенем, разметавшиеся от ветра, такие прямые обычно волосы.
— Жаль, под ее суждение попадет не только Немет, — рассмеялся Зарат.
И крикнул выжженной тьме:
— Слышишь меня, Лайлин? Ты сказал, что не знаешь судьбы хуже Немет. Но ведь ты же солгал! Нет награды ужасней небытия!
Какое-то время тишина длилась. А потом дядя узнал.
— Меана? — испуганно, чересчур четко для человека по ту сторону смерти воскликнул он. Воскликнул очень, очень издалека. — Нет!
Но Ати слишком хорошо знал, что просить о чем-либо мать бесполезно.
И тут сознание оставило его снова. Сквозь надвигавшуюся пелену Ати услышал горестный вой — несомненное свидетельство смерти. Слышал еще голоса — но не разобрал слов. И как ни хотел очнуться, сделать этого не умел.
Эпилог
Потом, когда вспоминал поездку назад, Ати все пытался отличить сон от яви. Обрывчатое это путешествие то и дело перемежалось полосами забвения. Какое бы заклятие ни использовал на исходе жизни Лайлин, чье тело, уже безвозвратно мертвое, Зарат уложил обратно в ящик, о людях, с ним пришедших, он не заботился.
Бальзамировщик, которого вдобавок еще укусила Немет, оказался крепче. И хоть сплевывал то и дело на пол кровь, утирая бороду тыльной стороной кисти, что-то подсказывало Ати: тот оправится. Что происходило с ним самим, сказать бы не смог. Какое-то разрежение рассудка, чрезмерная ясность, против воли уносящая далеко-далеко. Он хотел вернуться, но научился не с первой попытки.
«Она мертва? Мертва же?» — спросил Ати, очнувшись в очередной раз. Увидел, как кивнул бальзамировщик, почувствовал облегчение от того, что тварь погибла, и сдался очередному светлому, похожему на ясное озеро сполоху.
«А дядя? Что сталось с ним?» — спросил снова, но Зарат промолчал.
Матери с ними не было, хоть Ати и помнил касание руки у себя на лбу. Так та удостоверилась, что опасности нет. «Меня сюда привезли, те же люди отсюда и увезут», — сказала она, и Зарат с готовностью согласился. Каким же почтительным бальзамировщик был в ее обществе! Ати даже не предполагал в нем подобного.