Обвинители

Дэвис Линдсей

«Вот это и есть единственная хорошая сторона», — тихо продолжил я рассказ. «Метелл-старший воспитал Негрина как своего сына и не мог его отвергнуть. И всё же ему пришлось хранить тайну. Другого выхода нет. Это больше, чем просто скандал. У этого предполагаемого ребёнка может быть любое происхождение. Чтобы шантажировать Кальпурнию, Эвбул, можете быть уверены, предложил самое худшее».

«Что это?» — спросил Элиан.

«Ну, Негринус мог бы быть сыном самого Эбуля, что само по себе не является рекомендацией. Есть ужасные альтернативы, как, должно быть, знает этот бедняга.

Если он родился

рабом, он тоже станет рабом; теоретически, владелец все равно сможет предъявить на него права».

Оценив теперь всю проблему, Элиан вмешался: «Любой из его родителей мог быть дурно известен. Если он сын актёра, сутенёра или гладиатора, он — изгой. Руф был прав: он полностью отстранён от участия в сенате».

«Это ещё ничего. Он даже гражданства лишился», — добавил я. «У него нет свидетельства о рождении, в этом мы уверены. Его брак был незаконным. Его дети теперь тоже никто».

«Как бы ни старались его сёстры помочь, — простонала Елена, — они не могут дать ему никакого статуса. Хуже всего то, что он даже не знает, кто он. Держу пари, Эбуль ему ничего не скажет».

«Что бы она ни сказала, он не сможет ей поверить», — простонал Джастин.

То, что Вергиний Лако гигиенически назвал «ситуацией», было ужасным.

Теперь уже не было возможности выдать Негрина за сенатора. Он

И его дети были потерянными душами. Ему оставалось только покинуть Рим и начать всё заново.

Многие это делали. В Империи человек с характером мог добиться многого.

Но это было бы трудно для любого, кто, как и он, был воспитан в условиях столь сильно отличающихся ожиданий.

У нас были свои проблемы. Это дело оставило нас в серьёзных затруднениях. Но когда пришёл наш транспорт и мы попрощались с её братьями, мы с Еленой вернулись домой в тот вечер в подавленном настроении, не думая о себе. «Гней Метелл Негрин» был застенчивым, доброжелательным молодым человеком, хорошим отцом с твёрдым характером. Теперь он даже не мог пользоваться своим именем.

Родиться ни с чем было ужасно. Но родиться со всем, а потом всё потерять, было ещё более жестоко.

LVIII

Я смирился с тем, что никогда не узнаю, что случилось с нашим клиентом. Поскольку мы так и не защитили его, поскольку суд над ним был прерван, мы даже не могли выставить счёт. Знаю, знаю. Только бессердечный ублюдок — или стукач — мог додуматься до этого. Впрочем, у меня тоже были стукачи, ожидающие оплаты.

К сожалению, мой долг был большим.

Весна уже начинала заранее предупреждать о своём присутствии. Лёгкий ветерок шелестел сухими листьями, скапливавшимися в углах и щелях прекрасных зданий на Римском форуме. Редкие лучи солнца напоминали даже закоренелым циникам, что наш город полон света, тепла и красок, которые могут в любой день тайком появиться и смутить нас. Неудобства весенних разливов и цветочных фестивалей ждали, чтобы сделать улицы непроходимыми. Разлившийся Тибр сочился мутным илом. Птицы начинали волноваться. Даже я иногда. И одним прекрасным, довольно ясным утром, когда мне показалось, что острая острота их вражды, возможно, смягчилась, я отправился в портик Гая и Луция, чтобы выпить чашечку коричного вина и съесть медовый пирог с двумя знакомыми.

Силий Италик похудел на несколько фунтов; Пакций Африканский выглядел немного

поседевшим. Я сам чувствовал себя худым и угрюмым, но это уже не новость. Я был жёстким; мы все признавали, что они были ещё жёстче. Расположившись непринуждённо с утренними закусками на подносе, застеленном салфеткой, и накинув тоги на плечи, готовые к суду, они просто скрывали свою жестокость лучше, чем я.

Мы обменялись любезностями. Я спросил о Гонории; он был на свадьбе бывшей жены. Он ожидал, что она вернётся к нему, но она бросила его и выбрала другого. Говорили, что он озлобился. Я сказал, что рад, что он учится. Если в этом замечании и был подтекст, мы все сделали вид, что не поняли.

Я рассказал им о Братте. Я слышал, что его собираются отправить на арену за убийство Спиндекса. Они были удивлены, так как не знали, что был суд. Я смог рассказать им, что иногда бдительности настолько эффективны с закоренелыми преступниками, что убийцы предстают перед судом и осуждаются в суде по делам об убийствах ещё до того, как кто-либо успевает это заметить; цель заключалась в том, чтобы предотвратить…

Население всё больше опасалось, что общество опасно. Пациус спросил, почему Братта ещё не отправился к львам, и я объяснил, что бдительные уверены, что смогут вытянуть из него ещё больше признаний. Ему сказали, что если он выдаст достаточно информации, то его не растерзают дикие звери.

Конечно, это неправда. Убийство всегда наказуемо, сказал я.

Это напомнило мне: интересно, не планировали ли Силий и Пациус нацелиться на Лициния Лютею? Силий рассказал забавную историю о том, как Лютея недавно купила (в кредит) очень дорогого повара для гурманов по имени Гений, которого знающие люди считали отъявленным мошенником.

Они осторожно признали, что Лютея — их долгосрочная перспектива. Его первая жена сказала им, что он настоящий авантюрист; они ждали, что он предпримет дальше. Так или иначе, он остался в их ящике для свитков.

Я сказал им, что восхищаюсь тем, как они заранее готовят дела, даже если им приходится годами ждать решения. Информаторы улыбнулись, скрывая, что поняли мой намек.

«Ты когда-нибудь видел Прокреуса?» — спросил я Силия.

Силий на мгновение затуманился, затем сделал вид, что вспомнил, кто такой Прокреус, и сказал: нет, у него уже давно не было возможности воспользоваться его услугами.

«Разумно», — пробормотал я. «Когда он предъявил тебе обвинение в безбожии, результат был весьма разочаровывающим, не так ли?»

Пациус, изящный, как птичка, отпил из своего кубка. Силий стряхнул крошку пирога с туники.

Я мягко улыбнулся. «Мне чудом удалось избежать наказания. Я благодарен, что признали обвинение сфабрикованным. Конечно, мне был причинён ущерб.

Слухи распространялись. Люди были шокированы...

«Чего ты хочешь, Фалько?» — устало спросил Пациус.

Настала моя очередь взять чашку и насладиться теплым напитком.

«Моя репутация пострадала. Другие, ни в чём не повинные, были опозорены. Моя жена, дочь сенатора. Мои коллеги, её братья, занимающие такое же благородное положение. Мои маленькие дочери, над которыми насмехались, как над детьми нечестивца. Клевета не изгладится так просто. Моя жена хочет, чтобы я поднял вопрос — подал в суд за клевету».