Обрыв
Шрифт:
Она задумчиво слушала.
— Да, если она такова, как вы ее описываете, если столько счастья в ней.
Она вздрогнула и быстро отворила окно.
— Страсть — это постоянный хмель, без грубой тяжести опьянения, продолжал он, — это вечные цветы под ногами. Перед тобой — идол, потому хочется молиться, умирать за него. Тебе на голову валятся каменья, а ты в страсти думаешь, что летят розы на тебя, скрежет зубов будешь принимать за музыку, удары от дорогой руки покажутся нежнее ласк матери. Заботы, дрязги жизни,
Она опять вздрогнула, и он тоже.
— Вера, мне не далеко до этого состояния: еще один ласковый взгляд, пожатие руки — и я живу, блаженствую… Скажи, что мне делать?
Она молчала.
— Вера!
Она медленно опомнилась от задумчивости, с которою слушала его, обернулась к нему, ласково, почти нежно взяла его за руку и грудным шепотом, с мольбой сказала:
— Уезжайте отсюда!
Он встал, как раненый.
— Ты злая, Вера. Хорошо — так скажи имя?
— Имя? Какое? — с удивлением, совсем очнувшись, повторила она.
— И от кого письмо на синей бумаге? — прибавил он.
Она оглядела его насмешливо с ног до головы.
— Я никого не люблю, — сказала она громко, — я выдумала, так, от скуки…
— А письмо?
— От попадьи! — проговорила она с иронией.
— И больше ничего не скажешь?
— Скажу все то же.
— Что?
— Уезжайте!
— Так не уеду же! — холодно сказал он.
Она продолжительно поглядела на него.
— Ваша воля: вы у себя! — отвечала она и с покорной иронией склонила голову. — А теперь, извините меня, мне хочется пораньше встать! — ласково, почти с улыбкой, прибавила она. «Гонит!» — с горечью подумал он и не знал, что сказать, как вдруг кто-то взялся за ручку замка снаружи.
IX
— Кто там? — сбросили оба.
Дверь отворилась, и показалось задумчивое лицо Василисы.
— Это я, — тихо сказала она, — вы здесь, Борис Павлович? Вас спрашивают, пожалуйте поскорей, людей в прихожей никого нет. Яков ко всенощной пошел, а Егорку за рыбой на Волгу послали… Я одна там с Пашуткой.
— Кто меня спрашивает?
— Жандар от губернатора: просит губернатор пожаловать, если модно, теперь к нему, а если нельзя, так завтра пораньше: нужно, говорит, очень!
— Что такое там? — с удивлением сказал Райский, — ну хорошо, скажи, — буду…
— Пожалуйте поскорее, — упрашивала Василиса, — там еще вот этот гость пришел…
— Кто еще?
— Да вот… взлызастый такой…
— Какой «взлызастый»
— Вот что, слышь, плетьми будут сечь… В зале расселся, ждет вас, а барыня с Марфой Васильевной еще не воротились из города…
— Что это, Василиса, ты не спросила, как его зовут!..
—
Райский и Вера с недоумением поглядели друг на друга.
— Черт знает! какой-нибудь гость из города — какая тоска!
— Нет, это вот этот, что ночевал пьяный у вас…
— Марк Волохов, что ли?
Вера сделала движение.
— Подите скорей — узнайте, зачем он? — сказала она.
— Чего ты испугалась? Ведь он не собака, не мертвец, не вор, а так, беспутный бродяга…
— Идите, идите, — торопила Вера, не слушая его. — Это любопытно…
— Скорее, Борис Павлыч, пожалуйте! — торопила и Василиса, — мы с Пашуткой заперлись от него на ключ.
— Это зачем?
— Боимся.
— Чего?
— Так, боимся. Я уж из окна вылезла на дворик и перелезла сюда. Как бы он там не стянул чего-нибудь?
Райский засмеялся и пошел с ней. Он отпустил жандарма, сказавши, что приедет через час, потом пошел к Марку и привел его в свою комнату.
— Что, ночевать пришли? — спросил он Волохова.
Он уж с ним говорил не иначе, как иронически. Но на этот раз у Марка было озабоченное лицо. Однако когда принесли свечи и он взглянул на взволнованное лицо Райского, то засмеялся, по-своему, с холодной злостью.
— Ну, вот, а я думал, что вы уж уехали! — сказал он насмешливо.
— Еще успею, — небрежно заметил Райский.
— Нет, уж теперь поздно: вот какие у вас глаза!
— А что глаза, ничего! — говорил Райский, глядясь в зеркало.
— И похудели: корь уж выступает.
— Полноте вздор говорить, — отвечал Райский, стараясь не глядеть на него, — скажите лучше, зачем вы пришли опять к ночи?
— Ведь я ночная птица: днем за мной уж очень ухаживают. Меньше позора на дом бабушки. Славная старуха — выгнала Тычкова!
Он опять вдруг сделался серьезен.
— Я к вам за делом, — сказал он.
— У вас дело? — заметил Райский, — это любопытно.
— Да, больше, нежели у вас. Вот видите: я был нынче в полиции, то есть не сам, конечно, с визитом, частный пристав пригласил, и даже подвез на паре серых лошадей.
— Это зачем: случилось что-нибудь?
— Пустяки: я тут кое-кому книги раздавал…
— Какие книги? Мои, что у Леонтья брали?
— И их, и другие еще — вот тут написано, какие.
Он подал ему бумажку.
— Кому же вы раздавали?
— Всем, больше всего молодежи: из семинарии брали, из гимназии — учитель один…
— Разве у них нечего читать?
— Как нечего! Вот Козлов читает пятый год Саллюстия, Ксенофонта да Гомера с Горацием: один год с начала до конца, а другой от конца до начала — все прокисли было здесь… В гимназии плесень завелась.
— Разве новых книг нет у них?
— Есть: вон другой осел, словесник, угощает то Карамзиным то Пущкиным. Мозги-то у них у всех пресные…