Обручев

Поступальская Мария Ивановна

— А! — Ядринцев, с сердцем машет рукой. — Каких же трудов это стоило! Еще в восемьдесят пятом был готов к приему студентов, а открывается только нынче и то один медицинский факультет...

— В Сибири, как мне кажется, довольно сильная интеллигенция, — вставляет Обручев.

— Без интеллигенции нет общественной жизни, — задумчиво говорит Ядринцев. — Сибирская интеллигенция создавалась медленно, и она еще не многочисленна, но единодушна. Под ее влиянием и купечество стало понимать необходимость культуры для Сибири. Такие богачи, как Цибульский, Сибиряков, по сто пятьдесят тысяч пожертвовали на университет, а Строганов подарил большую библиотеку.

После таких

вечеров Владимир Афанасьевич, возвращаясь домой, думал о крае, в котором ему предстоит работать. Любовь этих людей к Сибири, их готовность всем, чем возможно, служить родной земле усиливали его интерес к этой земле, вызывали желание заглянуть в лицо Сибири — страшное и злобное, по мнению одних, и величаво прекрасное, как уверяют другие. Он с нетерпением ждал весны.

А весна, как это часто бывает в Сибири, медлила, порою радовала капелью и журчаньем ручьев под снегом, потом опять отступала перед морозом. Но когда, наконец, тепло победило, все расцвело в несколько дней. Деревья зазеленели, в лугах и лесу закачались лиловые цветы кандыка, похожие на перевернутую бурятскую шляпу, как думалось Обручеву, скоро раскроются крупные оранжевые бубенчики — по-сибирски — «жарки».

Начальник Горного управления Л. А. Карпинский, родственник Александра Петровича Карпинского, у которого Обручев учился в Горном институте, предложил новому геологу приступить к полевым работам.

Сибирские патриоты, подобные Потанину и Ядринцеву, давно мечтали о железной дороге через Сибирь. Теперь о ней заговорили уже серьезно, и было ясно, что и само правительство понимает, как она нужна. Хоть и появлялись еще в печати статьи, где говорилось, что Сибирь — это мерзость запустения и нужно заниматься ее элементарным благоустройством, а не мечтать о железных дорогах, но никто уже не сомневался, что стальной путь по Сибири пройдет. Для будущей дороги местный уголь имел большое значение, и Карпинский хотел, чтобы Обручев разведал месторождение угля близ села Усолье,

— Не знаю, что вы найдете возле Усолья, — сказал горный инженер Лушников на совещании у Карпинского.— Там, говорят, лет тридцать назад уже искали... А вот на реке Оке, около селения Зиминское, по-моему, мощные залежи. И еще в селе Черемхово. Там недавно мужик колодец копал у себя во дворе и на уголь наткнулся. Вот где разведку бы произвести.

Владимир Афанасьевич хотел подробней расспросить инженера, но Карпинский возразил:

— Нет, нет... В Черемхово мы не поедем. Разведка в селе — это неизбежные столкновения с крестьянами... А если организовать там добычу, значит их придется всех переселять в другое место. Поезжайте в Усолье.

В начале лета Обручев перевез жену и сына на заимку недалеко от города — в Иркутске в летнюю пору было слишком пыльно и душно, — а сам отправился в первую, еще недалекую поездку по Сибири.

Он жадно всматривался в природу края и хотя не находил в ней ничего общего с полюбившейся ему пустыней, но не подпасть под мощное очарование красавицы Ангары, а затем тайги не мог.

По Ангаре он плыл с попутчиками в лодке, изучая береговые отложения.

В Усолье Обручев осматривал соляные варницы. На топливо для них шли дрова. Конечно, в Сибири лес дешев, но такое варварское истребление лесов скажется раньше или позже. Варницам нужен уголь.

Однако решить, угленосна ли почва возле Усолья, без тщательной разведки было нельзя. Старые шурфы, вырытые три десятилетия назад, заросли или заполнились водой. Записав то, что удалось выяснить, Обручев поехал на реку Оку.

В обрывах реки ясно выступали пласты угля. Примерно в десяти верстах от селения Зиминское стояла

заимка, где Обручев снял комнатку для себя, помещение для рабочих, и поехал в Зиминское нанимать людей, знающих горное дело. Ему удалось найти двенадцать ссыльнопоселенцев, живущих по деревням после отбытия каторжных работ. Он купил лопаты, кайлы, прочий инструмент и отправился со своим отрядом на заимку.

Людей удалось разместить довольно сносно по избам и сеновалам. Работы начались.

Хуже обстояло дело с устройством самого Обручева. В нанятой им горенке оказалось много клопов. Он ушел в сарай. «Но все деньги при мне, сарай не запирается, а команда, как один человек, уголовники», — мелькнуло в мыслях перед сном, но спать так хотелось, что он, не придумав, где можно переночевать или схоронить деньги, крепко уснул.

Больше месяца он ночевал в незапертом сарае, и никто из ссыльных ни разу не покушался обокрасть его, хотя люди знали, что деньги при нем — он по субботам рассчитывался с рабочими.

По берегу Оки, сложенному угленосной свитой, проложили тропинку, в некоторых местах вскрыли весь обрыв, чтобы определить толщину угольного пласта. Били даже шурфы, следовало выяснить, меняются ли толщина слоя и качество угля, а также вычислить, каков его запас на разведанном участке. Такую же работу провели двумя верстами выше по реке. Тут Обручев впервые очутился в тайге. О дремучих сибирских лесах он много слышал, но оказалось, что самые красноречивые рассказы не могут передать своеобразия и дикой прелести сибирских джунглей. В непроглядной гущине подлеска из черемухи, шиповника, боярышника, в спокойной прямизне огромных елей и сосен было нечто таинственное, слегка пугающее и манящее. Он знал, что по этим дебрям можно идти день, другой, третий и никого не повстречать. Так бывало и в пустыне, но пустыня открыта глазу, в ней все видно «далеко, далеко на все стороны света», по словам Гоголя, а здесь человек видит тот маленький участок тайги, который непосредственно окружает его, все остальное скрыто. Здесь тесно деревьям, тесно траве и кустам. Проводники предупреждают, что винтовку нужно держать наготове, Всегда возможна встреча с медведем.

Медведя они не встретили, но видели и косуль и зайцев, а птицы было так много, что Обручев постоянно охотился и почти каждый день имел к ужину свежую дичь.

В падях, по которым весною бежит вода с гор, было сыро, влажная духота спирала дыхание. Папоротники здесь казались гигантами, мох раскидывал на почве не подушки, а целые перины. Поверженные лесные великаны заграждали путь, через них приходилось перелезать, и порою неосторожный путник проваливался внутрь огромного пустого ствола. Все это было ново, необычно. Величавость тайги, ее душные ароматы, густота и вышина трав, торжественный мрак среди прямых стволов, уходящих ввысь, как колонны храма, — все это ошеломляло до головокружения.

Когда разведка была уже закончена, Обручеву сказали, что недалеко от заимки, в лесном заболоченном овраге, местные жители нашли очень большую кость и никто не может понять, какому животному она принадлежит. Трудно было не поддаться искушению. Ведь с ним был отряд рабочих и весь необходимый инструмент!

Владимир Афанасьевич увел свою команду к болоту, и люди, видя, что он волнуется и с нетерпением ждет результатов, сами воодушевились и принялись за работу очень усердно, хотя в топком болоте было трудно добраться до большой глубины. Из грязи выкопали несколько огромных позвонков, кости ног, таза, кусок кожи и копчик мамонта. Копчик был особенно редкой добычей, и довольный Обручев сложил все находки в большой ящик и отправил в Иркутский музей.