Обрученные судьбой
Шрифт:
Разломили хлеб на маленькие кусочки, чтобы каждой из женщин, что была на берегу да молила Богородицу, хватило. Достался кусок и Ксении, едва ли не самый большой. За ней хлеб отломила Евдоксия, после оглянулась на боярыню.
— Ты настои мои пила ли этим утром? — вдруг спросила та у Ксении, глядя, как утирает боярыня слезы рукавом опашеня.
— Нет, — честно ответила ей та, стряхнула с одежды крошки хлеба. Она уже пару седмиц не пила капли, что велели ей принимать каждое утро, учуяв в них травы дурмана да мака.
Ксения не была сведуща в травах особо, но знала, что некоторые из них могут принести вред, коли в утробе дитя
— Отчего так? Здравия себе не желаешь? — не унималась Евдоксия, и Ксения поморщилась невольно — до чего же та настырна и дерзка, но промолчала об том.
— Желаю, оттого и не пью, — коротко ответила Ксения и замерла под пытливым взглядом ключницы. Тяжелый взгляд, темный. Нехорошие глаза у Евдоксии. Не зря ее побаивались холопки, всякий раз делая знак от сглаза, едва ловили на себе взгляд этих глаз. Вот и Ксения инстинктивно вдруг подняла руку, чтобы прикрыть самое дорогое, что имела ныне, от этого взора темного. А потом опомнилась, опустила руку тотчас, но движение не осталось незамеченным для Евдоксии. Она посмотрела на живот Ксении, будто видя его легкую округлость сквозь плотные ткани одежд, а после перевела взор прямо той в глаза, задержалась долгим взглядом.
— Не пей, боярыня, коли так решила, — проговорила наконец ключница, медленно растягивая слова. — Воля твоя на то, не моя.
Евдоксия взглянула на связку ключей на поясе у Ксении, усмехнулась довольно и пошла к усадьбе, а Ксения еще долго стояла ни жива ни мертва, раздумывая, догадалась ли ключница о тягости или Ксении мнится то. Но одно Ксения знала точно — ей как можно скорее надо переговорить с Матвеем, пока Евдоксия не ужалила своим ядом прежде, как тогда, когда та открыла Северскому, что не была погана Ксения, что обманула мужа.
Но у Матвея были свои заботы, и едва он прибыл с границ, как следующим же утром, даже толком не отдохнув с пути, уехал на охоту в леса вотчины. Стоял аккурат Артамон Змеевник, и охотнику важно было зайца поймать — в силки ли или стрелой подбить неважно. Ведь заяц ныне сулил по примете народной счастье и удачу тому, кому в руки попадется.
Вернулся Северский только под вечер — грязный и мокрый, попав под ливень, что обрушился на землю после полудня. Об этом крикнула Ксении прислужница, которую та поставила выглядывать боярина в рундуке. Ксения приказала тут же сворачивать работы, отпуская девок и белошвей прочь. Она хотела послать мужу с одной из них весточку, что желает видеть того у себя в тереме, как только тот найдет для нее время досужее. Но на ее удивление, едва девки покинули терем, как в сенях громыхнули каблуки сапог Северского, раздалась тяжелая поступь шагов. Все ближе и ближе к светлице, где стояла у пяльцев Ксения, затаив дыхание от волнения и страха. Ведь несмотря на всю кажущуюся безмятежность и покой, что в последнее время явил ей муж, она еще помнила, каков он бывает в гневе, видела, как суров тот с холопами.
Матвей переступил порог светлицы, быстро окинул взглядом помещение, а потом и саму Ксению, притихшую, бледную. Его лоб пересекала тонкая морщинка неудовольствия, по щекам ходили желваки, кулаки были сжаты. Он прошел через светлицу и уселся в кресло с резными ручками, что стояло подле окна, спиной к свету, и Ксения со своего места оттого плохо видела его лицо. Войдя в терем, он не вытер сапоги о войлок в сенях, и теперь с
— Здрав будь, Матвей Юрьевич, муж мой. Какова охота была? Удачна ли?
Северский ничего не ответил, даже не сделал знака ей приблизиться, только сцепил пальцы рук перед собой и стал смотреть поверх них на жену. Только со временем он заговорил, когда Ксения уже не знала, что и думать. Она точно знала, что Матвей не видел Евдоксию нынче по возвращении — та была отослана на весь день к погребам смотреть за рубкой да засолкой в чанах деревянных капусты на зиму. Не успела бы вернуться в терем, да и кто сумел за это время сообщить той о возвращении боярина в усадьбу.
— Не поймал я зайца, моя лада, — глухо сказал Матвей. — Знать, не видать мне удачи весь этот год, не будет у меня счастья.
— Отец Амвросий говорит на то, что верить в приметы — суета сует, грех в приметы верить, — сглотнув слюну, которой вдруг наполнился рот, ответила Ксения, сжимая руки, чтобы не выдать свою дрожь. Отчего ей так страшно ныне? — И ты не верь, мой господин.
— Как не поверить, Ксеня, когда недоля в мой дом вошла и уходить не желает, — проговорил Матвей. — Я думал, прогнал я недолю свою. Да она, паскуда, в дверь ушла, а в оконце вернулась, когда и не ждал я ее. Да будет об том. Девка твоя сказала, потолковать со мной хочешь? Вот я и пришел к тебе тут же. Говори, раз дело такое.
Вот он, шанс ее первой сообщить весть о своей тягости! Вот он, шанс повернуть все в свою сторону! Ксения немного помялась, а после решительно двинулась к мужу, стараясь улыбаться ему, как улыбалась бы Владеку, когда говорила бы ему о дитя. Она встала напротив Матвея, взяла его за руки и, собравшись с духом, проговорила тихо:
— Господь услышал наши мольбы, Матвей Юрьевич. Тягостна я.
Матвей поднял на нее глаза, и Ксения вгляделась в его лицо, стараясь прочитать мысли, что были у него в голове в этот момент, но не смогла из-за тени, которая его скрывала.
— Дитя, говоришь, в чреве твоем? — он положил руку на ее живот, и она едва сдержалась при этом, чтобы не отшатнуться от него. Ей вдруг показалось, что вместе с сумерками ранними в светлицу вползает какой-то странный холод, и сжалось сердце в тревоге. А потом Матвей вдруг надавил слегка на живот, давя на него, и Ксения все же поспешила отстраниться, упираясь руками в его плечи. Он не стал удерживать ее, отпустил.
— Значит, дитя у нас будет, лада моя? Знать, дождались наследника-то? — спросил Матвей, и Ксения улыбнулась, чувствуя, как с плеч падает тяжесть. Ей даже лгать не пришлось — она сказала, что тягостна, а он за нее все остальное. Не пришлось ей греха на душу брать, не пришлось лгать. Хотя разве умолчание истины похвально…?
За своими думами Ксения забылась, не смотрела на мужа, что уронил сперва голову в ладони, дергая себя за волосы, а потом подскочил к ней резким движением, и она даже моргнуть не успела, как сбила с ног ее сильная пощечина. Ксения упала на ковер, едва успев смягчить удар, выставив ладони в пол. Щека горела огнем, а во рту солено стало от крови, что засочилась из уголка губ.
Матвей же снова подскочил к ней, схватил за плечи, притянул к себе, и она испугалась тому огню, которым горели его глаза. Его легко можно было увидеть даже в этой полутьме, что царил в светлице.